Реинкарнация архимага 5

Глава 17 Службы Рода Энгельгардтов

Слава русской армии! Точней говоря, её закупкам. Благодаря новым договорам я снова при изрядных деньгах, которые оказались как нельзя более кстати.

Известие о том, что я купил ещё одно поместье, разлетелось по Камышину в один день. И ко мне потянулись ходоки, или, верней сказать — ездоки. Не все помещики сами приезжали, многие для начала отправляли управляющих или кого-то из родни, чтобы они поговорили со мной и примерно создали понимание, на какую цену за земли им можно рассчитывать.

Признаться, по началу этот ажиотаж был мне не понятен. Всё прояснил Файнштейн, когда я поделился с ним своим удивлением.

— Владимир Васильевич, так что тут непонятного. Ни банк, не Попечительский Совет больше ссуд за такие рискованные поместья около Купола не дают. А помещики привыкли их перезакладывать. Почти все в долг живут. Это чуть ли не традиция местная. А тут раз — и их финансовая картина дала трещину. И где бедолагам денег на жизнь взять? До урожая далеко, да и будет ли он — тот ещё вопрос. Крестьян -то вы со всей округи к себе сманили. А на той аренде, что они от оставшихся на их земле получат — зубы на полку положишь.

— Вы хотите сказать, что это я их разоряю? — уставился я на него, так как у меня-то как раз такое не замышлялось, как пакость.

Да, я нанимал крестьян, но для своих работ, а не ради разорения соседей. Но вот вышло, как вышло. Закон сообщающихся сосудов — если в одном добавилось, то во втором убавилось. Вот и убавилось у соседей количество наёмных работников, когда они про мои расценки узнали.

Иной помещик и рад бы столько же предложить, хотя бы из спеси, но ситуация не та. Когда «финансы поют романсы», а проценты по ссуде забирают больше половины доходов с поместья, то тут не пошикуешь. Вот и одолевают меня ездоки. А мне и переключить их не на кого. Посевная началась. Дядюшка с тем же Полугрюмовым мечутся, как белки в колесе, пытаясь оказаться сразу в нескольких местах, чтобы за всем уследить, но куда там.

— Ваше высокоблагородие, — прибыл ко мне на этот раз мужик, судя по выправке, явно из бывших служивых, — Наш барин антиресуется, не желаете ли вы его поместьишко приобрести?

— Какое именно? — махнул я рукой, зазывая его в гостиную, где у меня на стене подробная карта висит, за что спасибо огромное моему знакомцу из Земельного комитета.

— Так Семёновка же, — мнётся мужик на пороге.

— Заходи, за стол присаживайся. Чай будем пить, — машу я ему рукой, а сам ищу эту Семёновку, и справку по нему, — Хм, а не так и велико именье. Вроде и земли чуть больше тысячи десятин, но треть под неудобьями. Ещё и болото откуда-то взялось. Его-то вы как завели?

— Бобры, будь они неладны. Откуда только взялись в наших местах. Отродясь их тут не бывало! Так нет же, запруд понастроили, вот по весне как-то раз всё и затопило. А дальше пошло — поехало. Подмытый лес в завал ушёл и заливные луга в болотины превратились. Только это ещё до меня случилось. Когда я вернулся, болото уже лет восемь как стояло.

— Знаешь, что я тебе скажу, мил человек, а ведь беда у вас, с бобрами-то. Иди-ка, глянь на карту. Вот видишь красный круг — это граница Зоны. И половина вашего болота внутрь неё попала. Догадываешься, какие Твари скоро к вам по реке приплывут? Пара месяцев ещё есть, когда можно не сильно волноваться, а вот ближе к осени, когда у них Гон начинается, то будьте готовы. Бобр зверь ночной, а когда он раза в два крупней станет, да ещё и озлобиться. Впрочем, что я тебе рассказываю, сам, наверное видел, какие деревья они валят. Вот и прикинь, какие зубища будут у тех созданий, что Купол к вам по осени выкинет. А он выкинет, уж поверь. В этом я разбираюсь.

— И что, никак не спастись?

— Ограду стройте каменную, высотой в две с половиной сажени, не меньше, и ворота железные ставьте, может и выживете, — пожал я плечами, — По крайней мере от бобров будет шанс отбиться.

— А барину нашему что передать. Земелькой-то вы интересуетесь ещё?

— Она же у него наверняка заложена?

— Есть такое дело, — почесал было мужик затылок, но тут же опомнился и смутился.

— Велик ли залог?

— Сорок две тыщи и процентов около восьми уже набежало, — скривился посланец.

— Итого, пятьдесят. Скажи барину, что сто тысяч я дам, но с обязательным погашением долга, впрочем, за этим мой стряпчий проследит. Что-то посеять успели?

— Пахать начали понемногу. На следующей недели бабы на огороды выйдут.

— Понемногу — это сколько? Ты давай уже, если со мной хочешь остаться, привыкай чётко докладывать, как в армии!

— Ну, десятин пятнадцать уже вспахали, — признался управляющий.

— Угу, и осталось всего ничего. Раз в пятьдесят больше, — хмыкнул я, понимая, что на урожай с этого приобретения рассчитывать не стоит, — Себя-то хоть прокормите?

— Свою землицу уже все обработали, — выложил служивый то, в чём я и так не сомневался.

После отмены крепостного права не любят крестьяне на барина работать, даже за деньги. Есть у них своя гордость.

Мне же правильные слова помогают. Ещё с давних времён повелось, что те, кто на отхожем промысле был, возвращаясь в деревню, надсмехались над своими знакомыми, которые в земле колготятся, и своими заработками хвастались. А я предложил заработок больше, чем в городе. И при этом — на всём моём.

Впрочем, от вновь приобретённых имений я прибылей и не жду. Пусть земли сезон под паром постоят. Мне они для других целей нужны — полностью окружить Купол частными владениями. А уж когда мы с генералом контракт на снабжение его нового полка подпишем, я такой фортель выкину, что все ахнут! Но это пока мой личный секрет, про который никто не знает!

Моё общение с Аномалией пока идёт ни шатко не валко. Я на её языке общаться не умею, она на моём не желает. Порой выкидывает мне однословные ответы, а то и вовсе знаки, и всё на этом. Но я продолжаю изгаляться, подкидывая каждый раз ей новые позиции, и не забывая стимулировать телегой муки, которая всегда оказывается востребована.

Но сегодня я решил пойти ва-банк. Если Разум не желает говорить на моём языке и быть посредником, может, стоит попробовать не просить, а предлагать? Не слова, а ощущения, образы. Мне давно приходила в голову мысль, что наше восприятие мира слишком антропоцентрично. Мы ждём, что «высший разум» заговорит с нами стихами или выдаст формулу мироздания. А вдруг он, как ребёнок, только учится? И ему нужно не объяснение, а… впечатления?

Я велел запрячь лошадь и отправился к Куполу не с пустыми руками. Взял с собой несколько вещей: маленькое зеркальце в серебряной оправе, музыкальную шкатулку, что играла незамысловатый вальс, и пузырёк с лавандовым маслом. Артефакты — это для дела, для защиты и выгоды. А сейчас мне хотелось попробовать что-то иное. Искусство. Красоту. То, что делает человека человеком.

Подъехав к границе, где лес уже начинал редеть, открывая взгляду призрачное марево Купола, я спешился. Конь, уже привыкший к близости Аномалии, лишь нервно прядал ушами, но не шарахался. Я привязал его к дереву, достал свой «гостинец» и медленно, шаг за шагом, приблизился к самой кромке. Туда, где обычный мир начинал искажаться, где воздух чуть заметно дрожал, а тени вели себя странно.

Опустившись на корточки, я разложил вещи прямо на траве. Зеркальце поставил так, чтобы в нём отражался сам Купол и клочок неба. Шкатулку завёл — тонкие, хрустальные звуки вальса поплыли над поляной, странно преображаясь, отражаясь от невидимой грани. Пузырёк с маслом я открыл и поставил рядом.

— Вот, — сказал я вслух, чувствуя себя немного глупо, но упрямо продолжая. — Это не для еды и не для защиты. Это для… удовольствия. Для радости. Посмотри, как свет играет в зеркале. Послушай, как звучит музыка. Понюхай, как пахнут цветы. Это часть нашего мира. Не только хлебом единым жив человек.

Я замолчал, прислушиваясь. Не к звукам — к ощущениям. К тому внутреннему чувству, которое у меня развилось за месяцы постоянного контакта с артефактами и близости к Аномалии.

Сначала ничего не происходило. Только ветер шелестел листвой да шкатулка играла, постепенно замедляясь. Я уже хотел разочарованно вздохнуть, как вдруг…

Воздух дрогнул. Не так, как при появлении тварей — с угрозой и холодом. Иначе. Мягче. Будто само пространство вздохнуло. Музыка шкатулки, уже затихающая, вдруг словно отразилась эхом, но не от стены, а отовсюду. Звук поплыл, закрутился, обрёл новые обертона, которых я никогда раньше не слышал. Вальс превращался во что-то иное, более сложное и прекрасное, вплетая в себя шелест листвы, далёкий крик птицы и даже биение моего собственного сердца.

Я замер. Зеркальце вдруг вспыхнуло ярким светом, но не слепящим, а тёплым, золотистым. В его глубине отражался уже не просто Купол, а что-то похожее на звёздное небо, хотя день был ясный и солнце стояло высоко. А запах лаванды… он усилился многократно, но не стал приторным. Он заполнил всё вокруг, очистил воздух, смешался с запахом нагретой солнцем хвои и молодой травы. Дышать стало легко и радостно, будто я сделал глоток чистейшего горного воздуха.

А потом я почувствовал… любопытство. Острое, почти детское, бесхитростное. Оно шло оттуда, из-под Купола. Это было не слово, не мысль в моём понимании. Это было чистое чувство, переданное напрямую в душу. Разум Аномалии разглядывал мои игрушки. Он их трогал — не физически, а на каком-то ином уровне.

Я сидел не двигаясь, боясь спугнуть это хрупкое мгновение. Вспомнились слова, сказанные генералу: «Контакт хрупкий». Да, именно так. Слишком хрупкий.

Музыка стихла, шкатулка замерла окончательно. Свет в зеркальце померк, вернув обычное отражение леса и Купола. Запах лаванды растаял, оставив лишь лёгкий, едва уловимый след. Но чувство любопытства — оно осталось. Оно никуда не делось. Оно висело в воздухе, как невысказанный вопрос.

Я осторожно, стараясь не делать резких движений, протянул руку и взял зеркальце. Оно было тёплым, будто его подержали на солнце. Я улыбнулся.

— Тебе понравилось, — сказал я негромко. Это был не вопрос. Я знал ответ. — Я принесу ещё. У нас много красивых вещей. И музыки. И картин. И книг. Я научу тебя читать, если ты захочешь. Или научусь понимать тебя. Мы найдём способ.

В ответ — тишина. Но не пустая, не равнодушная. Внимательная. Прямо чую нетерпеливое ожидание… чего? Чуда?

Я собрал вещи, чувствуя необычайный подъём. Это был не прорыв, не перелом. Но это был шаг. Первый настоящий шаг навстречу, сделанный не с позиции силы или выгоды, а с позиции… дружбы? Слишком громкое слово для существа, которое мы даже назвать толком не умеем. Скорее — с позиции добрососедства.

Подходя к коню, я заметил нечто странное. На границе, там, где я сидел, на траве остались отпечатки. Не мои следы — их я видел отчётливо. Рядом с ними, чуть в стороне, появился ещё один. Странный, не похожий ни на человеческий, ни на звериный. Будто кто-то невидимый, подражая мне, опустился на колени и тоже смотрел в зеркальце.

— Ну, здравствуй, сосед, — тихо сказал я, садясь в седло. — Будем знакомы.

Конь, словно поняв мое настроение, пошёл домой бодрой рысью. А я всю дорогу размышлял о том, что только что произошло. Разум Купола не просто реагировал на еду, ту же муку — а словно на нужду. Сегодня же он откликнулся на красоту. На то, что выше простого выживания. Может быть, именно в этом и кроется ключ? Может, он не столько «аномалия», сколько… заблудившийся ребёнок? Или странник, застрявший между мирами и жаждущий понять, куда он попал?

Мысли путались, но одно было ясно: моя жизнь и мои планы только что обрели новое, невероятно важное измерение. Армейские заказы, скупка земель, хозяйство — всё это оставалось делом, работой. А вот это… это было чудо. Настоящее, живое чудо, которое откликнулось на зов красоты.

Дома меня ждал Файнштейн с ворохом бумаг и новостей. Но я слушал его вполуха, рассеянно кивая. Мысли мои были там, у Купола, где в траве остался странный след и где в воздухе всё ещё висело эхо неслыханной музыки.

— Владимир Васильевич, вы меня слушаете? — обиженно спросил стряпчий.

— Да-да, Анатолий Аркадьевич, — встрепенулся я. — Простите, просто… задумался о вечном.

— О вечном? — удивился он. — При наших-то текущих расходах? Помилуйте!

Я рассмеялся.

— Именно. Именно при наших расходах и надо думать о вечном. А иначе зачем всё это? — я обвёл рукой кабинет, кипы бумаг, карту на стене. — Ладно, давайте ваши бумаги. Разберёмся с текущим, чтобы освободить голову для… для вечного.

Вечером, оставшись один, я достал чистый лист бумаги и написал: «Дневник контакта. День первый. Сегодня Разум впервые проявил любопытство к непищевым стимулам. Реакция на музыку, отражение и запах. Попытка подражания (след). Вывод: контакт возможен на уровне чувств и эстетического восприятия. Требуется продолжение экспериментов. Следующая тема: цвет. Возможно, витражное стекло или цветные фонарики. И ещё — надо попробовать почитать ему вслух стихи. Что-нибудь простое и красивое. Фета, например. Или Тютчева "о весне».

Закрыв дневник, я долго сидел у окна, глядя в ту сторону, где за лесом, за полями, в сгущающихся сумерках мерцал слабый, призрачный свет. Купол жил своей жизнью. И теперь, кажется, начал замечать и мою. И пусть это неточно, но надежда-то теплиться…

Вчера заезжал в Петровское, на ночёвку. А там… ад адский стоит, если пристально посмотреть на обитателей усадьбы. Все мятые, кое-как причёсаны, и с красными глазами. Причина оказалась проста — профессор разбушевался! Вот дал же Бог родственничка! Он сам спокойно жить не может и всем окружающим не даёт.

Нет, я его прекрасно понимаю — «что посеешь, то и пожнёшь» не нами придумано. Но членов семьи мог бы и поберечь.

Пришлось уже мне проявлять армейскую смекалку.

Посадив перед собой Михаила, сына профессора, я начал издалека. Рассказал ему о роли командира в армии.

— У меня нет подчинённых! — возмущённо ответил он, считая мои слова какой-то вопиющей несправедливостью.

— Будут. И я открою тебе секрет, как это сделать. Тебе вовсе не обязательно бегать самому по поручениям отца. Их у него много, и каждый раз они разные. Ты — представитель Рода. Учись ставить работу и руководить. Для этого нужна уверенность, чёткая постановка задач и понимание того, что ты за это будешь должен. Но первые опыты мы проведём за мой счёт, хоть и под твою ответственность. Не справишься — так и будешь сам бегать, а если всё правильно организуешь, то я тебе помогу.

— Хм, а что для этого нужно?

— Сначала финансы. Пошли на улицу, — вытянул я парня из дома, — Гринёв, вы по карманам мне мелочи на пару червонцев не нашкуляете? — поймал я своего бойца, который шёл к конюшне.

— Тю-ю… проще до церквы сходить. Там точно есть.

— Так и сходи, — протянул я ему две ассигнации, — Смотри дальше, — порекомендовал я молодому сородичу, — Григорий, выгляни-ка к нам, — гаркнул я в сторону артефакторной мастерской, которая в Петровском всё растёт и растёт и, не поверите, Гришка вполне успешно тут командует.

— Что хотели, вашбродь? — показался Григорий, вытирая руки тряпицей.

— Пацаны нужны. Ответственные и быстроногие. Вон, под его командование и за деньги, — кивнул я в сторону Михаила.

— В селе две парнячьих ватаги: одной сын кузнеца заправляет, там их человек пятнадцать — двадцать собирается, второй — сынок мельника, их поболе будет, но они и похлипче. Вам каких надо?

— Исполнительных и надёжных. Нужно службу связи организовать.

— Тогда к Прокопу, к сыну кузнеца вам надобно. У него дисциплина, не хуже, чем в армии.

— Есть кого за ним послать?

— Найду. У меня как раз один из его парней работает. Кстати, вашбродь, а чего это молодой барин к нам в мастерскую ни разу не зашёл? Нешто боится? Так мы там не кусаемся, — хмыкнул мой проверенный помощник.

— Вот иди и покажи моему племяннику, как ты с шестью десятками работников управляешься, — отправил я Мишку на экскурсию, — А когда ваш Прокоп придёт, то позовёте меня. Объясню, для чего нам посыльные нужны, и кто ими станет командовать. Глядишь, и сговоримся с его ватагой.