Реинкарнация архимага 5

Глава 19 Ключ

— Вашбродь, что-то случилось? — спросил у меня Самойлов, когда мы выехали проверять заставы.

Я заметил, что он перед этим дал знак двум бойцам, чтобы приотстали от нас, а сам подъехал так, что наши кони пошли рядом.

— С чего ты взял? — очнулся я от своих мыслей.

— Вы с той поездки к Куполу, как не в себе ровно. Никогда таким вас не видел, — поделился со мной мой сотник, с которым мы уже общаемся очень приличное время.

Если разобраться — он один из самых близких мне людей, а в наблюдательности ему не откажешь. Вот и заметил, что со мной что-то неладное происходит.

— Пытаюсь понять, с чем мы столкнулись, и можно ли мирно ужиться с Зоной, — озвучил я часть той правды, что меня волнует.

— Даже плохая дружба лучше хорошей ссоры, — философски поделился со мной Самойлов нехитрой народной мудростью, — А ещё у меня вопрос к вам есть. Бабам-то что мне отвечать, что дочерей своих в услужение предлагают?

Надо же, какой неожиданный переход. Ай да сотник, ай да психолог. Решил, что клин клином вышибают. Или это кухарка подсуетилась?

И знаете, у него получилось! Молодое тело тут же ответило на мысли о такой же девушке, какой у меня Дуняша была — простой, понятной и охочей до любви.

— Неужто лучше Дуняши нашлись? — заметно повеселел я.

— Этож девки. Как тут решить, какая лучше или хуже, если они разные, — тут уж сам Самойлов заулыбался, уловив перемену в моём настроении, — Но две так просто мечтают ребёночка от вас заполучить, Одарённого. А другие вашей Дуняше завидуют. Больно уж красиво вы с ней расстались. Таких ещё трое.

— Они хоть не слишком страшные?

— Вашбродь, так бабы-то тоже не без ума. Знают, что вы из благородных и от дворянских барышень отбоя нет, опять же внучку генеральскую видали. Кто после такого дурнушку станет подсовывать. Девки как девки. На лицо пригожи, румянец во все щёки и подержаться есть за что, — оценил опытный вояка привлекательность сельских барышень со всей армейской простотой.

— Слушай, а откуда вдруг про меня столько стало известно? Кто-то болтает слишком много?

— Так ведь бабы, — просто сказал сотник, словно это слово всё объясняет, но посмотрев на меня, всё-таки решил разъяснить, — Бойцы-то у нас не промах. Давно уже в сёлах себе кого-то нашли. А бабы — существа любопытные и говорливые, хошь не хошь всё выпытают. Зато потом по часу у колодца судачат, делясь, кто и что узнал. Вот и складывается у них картина.

Ну, так-то да. Колодец в селе — это место обмена информацией. Иные специально туда в нужный час ходят, и не только за водой. Попадись кто на язык — все косточки перемоют. Колодец — это как сельский вариант вечерних дворянских дамских салонов, где все дамы делятся сплетнями и слухами, хотя для вида между сплетнями обсуждают какую-то книгу или театральную премьеру. Вот и вызнала какая-то из селянок, как я щедро Дуняшу наградил при расставании. Тут-то и понеслось… А уж когда выяснили, что я «маг первостатейный и наилучший», как меня иногда меж собой бойцы характеризовали, думая, что я их не слышу, так это только в плюс пошло. Любая крестьянская девка мечтает об Одарённом сыне. Глядишь, и заявится он когда в село после военного училища, и в офицерской форме! А если дочка Одарённой станет, то тоже неплохо. Иди-ка, найди в каком селе свою Целительницу! Да при такой дочери баба всю жизнь как сыр в масле будет кататься, и со всех сторон ей лишь почёт да уважение.

— А давай, как вернёмся, смотрины устроим, — посмеиваясь, предложил я Самойлову, — С тех двух и начнём, что про Одарённых деток мечтают.

— И то дело. Тогда поторапливаться надо, чтобы вернуться засветло, — отправил он своего коня вперёд, переводя его с шага на рысь.

Что могу сказать. Обе девки оказались хороши! Что Матрёна, томная волоокая брюнетка, что Аксинья — рыжеватая, невысокая и с необычным разрезом больших выразительных глаз. Чую, горячая штучка, так как кровей в ней много разных намешано, что с первого взгляда видно. Хоть девушки и строили из себя скромняшек, но глазками-то стреляли будь здоров.

— Ну, что? Какая приглянулась?

— Илья Васильевич, а я их на каких условиях в услужение беру?

— Так как у Дуняши. Всё точь-в-точь. Они про то знают и согласные, — подкрутил ус старый сводник.

— Хм, а если обеих взять, то как к этому народ отнесётся? — засомневался я, затрудняясь с выбором.

— С пониманием и гордостью, — вздохнул Самойлов во всю грудь, — А уж бойцы, так вообще… — неопределённо покрутил он в воздухе рукой.

— Тогда скажи, что обеих беру. Пусть монетку кинут, кто сегодня первой будет, — сразу определил я принцип, не позволяющий разрастись в выяснение отношений меж девушками.

Не велики деньги, а так всё живей выйдет.

— Нешто одной бы не хватило? — с весёлым любопытством поинтересовался сотник.

— А вот пусть соревнуются. Недаром говорят конкуренция — двигатель прогресса!

— И то дело, — одобрил Илья моё решение, может и не поняв новые для него слова, но уловив их суть и смысл.

Первой пришла Матрёна.

Наутро понял — прав оказался чертяка Самойлов, этот психотерапевт — самородок! Меня отпустило!

— Профессор, нам срочно нужна мельница с паровой машиной! Сможете заказать? — сразу перешёл я к делу, после обязательных приветствий.

— Вроде видел объявление в Нижегородской газете. Но нам какая модель нужна, их там две или три предлагают на выбор?

— Ту, что производит лучшие сорта муки и в наибольшем количестве, — пожал я плечами, не желая признаваться, что в этом вопросе ничего не понимаю.

— Крупный покупатель на муку появился?

— Можно и так сказать. Но пока, всего лишь предчувствие. Но мельница нам по любому скоро понадобится. Так отчего бы не купить её заранее, до сбора урожая?

Думаю, понятно для чего я мельницей озадачился, не взирая на крупные расходы. Мука. Её Зона забирает у меня пока, сколько не дай. Ещё ни разу мука не осталась лежать невостребованной на наших импровизированных «торговых площадках».

Я не стал рассказывать профессору всей правды. Не потому, что не доверяю — ему я доверял, пожалуй, больше, чем кому-либо в этом мире. Просто сама мысль о том, что я собираюсь «торговать» с Аномалией, с этим жутким, смертоносным Куполом, который многие местные жители считали исчадием ада, провалом в преисподнюю, — эта мысль звучала слишком безумно даже для моего учёного друга.

Но факт оставался фактом: мука была нужна Зоне. Нужна постоянно. Нужна в таких количествах, что мои текущие запасы, которые я закупал у соседей и на ярмарках, таяли на глазах.

Я вспомнил тот первый раз, когда оставил у границы мешок с мукой просто так, в качестве эксперимента. Наутро мешок исчез. На его месте лежал камень. Странный, светящийся изнутри слабым голубоватым светом камень, из которого потом получились мои первые по-настоящему сильные артефакты.

Потом был второй мешок. Третий. Десятый. Каждый раз Зона забирала муку и каждый раз оставляла что-то взамен. Не всегда камни. Иногда это были куски металла невиданной структуры, иногда — высушенные растения, каких я не встречал в здешних лесах, иногда — маленькие, хитроумно сделанные предметы, назначение которых я пока не мог разгадать.

Зона платила. Торговала. И её валюта была мне очень нужна. В помощь профессору, у которого запарка, пришлось вызывать стряпчего.

— Владимир Васильевич, вы меня извините, но я всё-таки не понимаю, — Файнштейн сдвинул очки на лоб и почесал переносицу, что всегда означало у него крайнюю степень задумчивости. — Мукомольное производство — дело затратное. Паровая машина, жернова, просеивательные механизмы, само здание… Это десятки тысяч рублей. А урожай у вас только через месяц, да и тот неизвестно какой. Кому вы будете продавать муку? Купцам? Так у них свои поставщики. Армии? У армии свои интенданты и свои подряды.

— Анатолий Аркадьевич, — я положил руку ему на плечо, — вы мне верите?

— Верю, — ответил он без колебаний. — Но вера верой, а деньги деньгами. Я должен понимать, куда вы вкладываетесь и как мне это оформить.

Я вздохнул. Придётся сказать хотя бы часть правды.

— Хорошо. Скажу так: у меня есть… покупатель. Оптовый покупатель, который готов забирать всю муку, сколько бы мы ни произвели. Платит он не деньгами, но товаром, который я могу продать втридорога. Те самые артефакты, что мы делаем в мастерских. Армейские заказы, обереги для народа — всё это идёт из того сырья, которое я получаю от этого покупателя.

Файнштейн слушал, и его выразительные еврейские глаза становились всё круглее, с каждым моим словом.

— Вы хотите сказать… Купол? — прошептал он, боязливо оглянувшись, будто нас могли подслушать. — Зона? Она… платит вам? За муку?

— Именно, — кивнул я. — И платит щедро. Чем больше муки я даю, тем больше получаю сырья. А сырьё это, как вы знаете, на вес золота. Буквально. За один небольшой камень, который Зона оставляет вместо мешка муки, Канин продаёт артефакт за многие тысячи рублей.

Стряпчий присвистнул. Он был человеком умным, быстро считал и понимал выгоду.

— Но почему именно мука? — спросил он, немного придя в себя. — Почему не зерно, не хлеб, не крупа?

— Хороший вопрос, — признался я. — И я сам над ним думаю. Может, дело в процессе помола? Может, Зоне нужна не просто пища, а нечто, прошедшее через человеческие руки, через человеческий труд? Или дело в структуре муки — она мельче, однороднее, легче впитывает… не знаю что. Пока у меня только догадки.

— А вы пробовали другие продукты? — деловито осведомился Файнштейн, входя в роль исследователя. — Мясо? Молоко? Овощи?

— Пробовал. Мясо тухнет на глазах, даже не доходя до границы. Молоко сворачивается, превращается в какую-то отвратительную слизь. Овощи гниют за час. А мука… мука лежит. Ждёт. И её забирают всегда. Иногда даже не оставляя ничего взамен, если я привожу мало. Тогда это просто… знак. «Мало, неси ещё».

— Хм, — он заходил по комнате, заложив руки за спину. — Интересно, интересно… А вы не пробовали муку разного помола? Грубого, тонкого? Ржаную, пшеничную, гречишную?

— Пробовал, — кивнул я. — Лучше всего идёт пшеничная, высшего сорта. Белая, мелкая, как пудра. Ржаную берут хуже, гречишную забирают с неохотой. Лишь спустя время. Видимо, есть у них предпочтения.

— И сколько нужно этой муки? Примерно? — Файнштейн уже прикидывал объёмы, я видел это по его глазам.

— Сейчас я отвожу примерно по десять пудов в неделю. Это минимум, чтобы поддерживать контакт. Если даю меньше, Зона «обижается» — перестаёт оставлять сырьё, просто забирает муку и молчит. Если даю больше — платит щедро. Я хочу выйти на сто пудов в неделю. А потом и на тысячу.

— Тысяча пудов в неделю! — ахнул Анатолий Аркадьевич. — Да это же целый обоз! Это вагоны! Это…

— Это мельница, — закончил я за него. — Своя мельница, которая будет молоть бесперебойно, день и ночь. Паровая, чтобы не зависеть от воды и ветра. И тогда мы сможем кормить Зону столько, сколько она захочет. А она будет давать нам столько сырья, сколько нужно для артефактов на всю армию, на всю губернию, на всю Россию.

Файнштейн остановился и посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Владимир Васильевич, — сказал он наконец, — а вы не боитесь, что это… опасно? Что Зона, привыкнув к вашей муке, станет требовать больше? Что она… вырастет? Что твари, которых она порождает, станут сильнее?

Вопрос был серьёзный. Я думал об этом. Думал много и часто.

— Боюсь, Анатолий Аркадьевич, — честно признался я. — Очень боюсь. Но я боюсь ещё больше, что если я перестану кормить Зону, она найдёт другой способ получить то, что ей нужно. И этот способ может быть куда страшнее, чем просто мука. Мы не знаем, что она такое. Мы не знаем, чего она хочет на самом деле. Но пока она готова торговать, пока она даёт нам ценное сырьё взамен на еду — это шанс. Шанс изучить её, понять, может быть, даже подружиться. А дружба, как правильно сказал мой сотник, даже плохая, лучше хорошей ссоры.

Стряпчий вздохнул, покачал головой, но спорить не стал.

— Хорошо, — сказал он. — Я куплю вам эту мельницу. Напишу в Нижний, в Москву, в Петербург. Думаю, за месяц управимся. А пока… пока будете закупать муку у соседей. Дороговато, но для дела не жалко.

— Вот за это я вас и ценю, мой дорогой, — улыбнулся я. — Вы всегда понимаете, что главное.

Через три дня пришёл ответ из Нижнего Новгорода. Мельница нашлась. Точнее, нашлась паровая машина и комплект жерновов от некоего разорившегося купца, который пытался наладить паровое мукомольное производство, но прогорел на поставках зерна. Всё это добро продавалось за полцены, но требовало перевозки и сборки.

Я не раздумывал. Дал телеграмму, перевёл задаток и отправил Файнштейна с двумя толковыми мужиками принимать груз. Дело было важное, и я хотел, чтобы за ним присмотрел мой доверенный человек.

А сам снова поехал к Куполу.

На этот раз я взял с собой не просто мешок муки, а целый воз. Десять пудов отборной пшеничной муки, смолотой на водяной мельнице в соседнем селе. Приехал на закате, разгрузился на том самом месте, где обычно оставлял «дань», и сел ждать.

Солнце садилось. Наступал вечер. Уже даже Луна взошла над лесом. Купол мерцал, переливался, дышал.

И вдруг я почувствовал это. То же самое, что в прошлый раз, когда стоял перед Стеной. Внимание. Огромное, древнее, невозможное внимание, упавшее на меня, как небесный свод.

Я не видел Стены. Я был далеко от неё, на самой границе, где лес ещё оставался лесом, а не искажённым кошмаром. Но оно было здесь. Оно смотрело.

— Я привёз муку, — сказал я вслух. — Много. Десять пудов. Хорошая мука, белая, самого тонкого помола. Бери. Это тебе.

Тишина. И вдруг — движение. Там, где лежали мешки, воздух заклубился, закрутился воронкой. Мешки… они не исчезли, не провалились. Они просто перестали быть. Сначала исчезла рогожа, потом мука высыпалась в воздух, закружилась белым облаком, и облако это втянулось в воронку, исчезло, словно его и не было.

А на земле остались камни. Этакой симпатичной кучкой. Много камней. Штук двадцать, не меньше. Они светились в темноте мягким голубоватым светом, и я знал, что каждый из них — это будущий артефакт, это деньги, это сила, это возможность.

Я подошёл, собрал камни в наплечную сумку, которую захватил на всякий случай. Камни были тёплые, приятные на ощупь, от них шло слабое покалывание, как от моих собственных артефактов.

— Спасибо, — сказал я в темноту. — Я привезу ещё. Скоро у меня будет своя мельница. Я смогу давать тебе муки столько, сколько ты захочешь.

И в ответ — ветер. Тёплый, ласковый ветер среди ночи, пахнущий почему-то свежеиспечённым хлебом. Он обдул меня, погладил по лицу и стих.

Я улыбнулся. Контакт налаживался. Медленно, трудно, но налаживался.

Домой я вернулся уже по темноте, усталый, но счастливый. В мешке за спиной лежали камни — новая валюта, новое сырьё, новая надежда.

А в усадьбе меня ждала Аксинья. И горячий ужин. И мягкая постель.

Хорошо всё-таки жить в этом мире, думал я, засыпая уже под утро, когда за окном начало светать. Несмотря ни на что. Хорошо.

В Саратов я поехал лишь неделю спустя, когда тщательно подготовился.

Почти неделю я не вылезал из своей личной мастерской, куда лишь Гришке разрешено заходить.

Да, от ученика у меня почти нет тайн. По крайней мере таких, чтобы что-то скрывать в производстве артефактов. Память и талант у него феноменальные! Так что свои новые артефакты я делал под его наблюдением и чётко проговаривал, что и почему я делаю. Если он мотал головой, не понимая меня, то я не ленился на дополнительные объяснения. В итоге я сваял пять необычных артефактов, достойных аукциона.

Первый артефакт я назвал «Сердце Купола». Это был кулон из чернёного серебра, в центре которого я закрепил самый крупный из голубоватых камней, что получил в прошлый раз. Камень этот, размером с голубиное яйцо, обладал удивительным свойством: он пульсировал, будто живое сердце, и от него шло тепло, которое не зависело от температуры окружающей среды.

— Смотри, Григорий, — говорил я, аккуратно вправляя камень в оправу, — Видишь, как он бьётся? Это не просто камень. Это сгусток энергии. Если я сейчас наложу неправильную огранку на места котактов, он может взорваться или, что хуже, открыть портал прямо здесь, в мастерской.

Гришка, стоя за моей спиной, дышал через раз и боялся шелохнуться. Парень он был смелый, но к моим предупреждениям относился серьёзно — уже видел, что бывает, когда нарушаешь технологию.

— А зачем он пульсирует, Владимир Васильевич? — спросил он шёпотом.

— Затем, что он живой. Понимаешь? Не в смысле «живой», как мы с тобой, а в смысле — он часть чего-то большого, что живёт своей, непонятной нам жизнью. Зона — это не просто место. Это организм. И эти камни — его клетки. Или, может быть, его дети. Этакие кристаллические создания.

Я замолчал, потому что сам до конца не понимал, что говорю. Но чувствовал — правду.

Закончив с оправой, я взял тончайшее стило и начал наносить на серебро знаки. Не те, что обычно использовал для артефактов, а новые, которые мне приснились после той ночи у Купола. Я не знал их значения, но рука сама выводила их, будто кто-то водил моей рукой.

— Это вы откуда взяли? — Гришка аж подался вперёд, забыв про страх.

— Не знаю, — честно признался я. — Приснилось. Или Зона подсказала. Теперь это будет частью артефакта.

Когда последний знак был нанесён, кулон вдруг вспыхнул ярким светом. Пульсация камня усилилась, стала чаще, и по мастерской разнёсся низкий гул, от которого заложило уши и у нас аж все внутренности задрожали.

Гришка отшатнулся, я же, стиснув зубы, держал артефакт в руках, пока свет не погас и гул не стих.

В наступившей тишине было слышно только наше дыхание и треск свечей.

— Готово, — выдохнул я, разжимая пальцы.

На ладони лежал кулон, но теперь он был другим. Камень переливался не только голубым отсветом, но и золотым, и изумрудным, а серебро покрылось тончайшей патиной, будто пролежало в земле не одну сотню лет.

— Красота-то какая, — прошептал Гришка. — А что он делает?

— Понятия не имею, — усмехнулся я. — Надо испытывать.

Оказалось — это Пространственный Карман, чуть ли не в вагон размером.

Второй артефакт я сделал из камня поменьше, зеленоватого оттенка. Назвал его «Глаз Зоны». Это был перстень, в котором камень был огранён так, что напоминал кошачий зрачок. Внутри него, если присмотреться, можно было разглядеть движущиеся тени.

— Этот, — объяснял я Гришке, — Для видения. Тот, кто наденет его, сможет видеть то, что скрыто. Нечисть, порчу, сглаз… или, может быть, даже будущее. Но тут надо осторожно — глаза испортить можно, если его долго носить.

Третий артефакт вышел самым сложным. Я назвал его «Дыхание Бездны». Это был амулет в виде раскрытой ладони, в центре которой лежал чёрный, почти угольный камень, что я нашёл среди прочих. Он не светился, не пульсировал, но от него веяло таким холодом, что пальцы коченели, стоило приблизиться.

— Страшная вещь, — сказал я, закрепляя камень. — Это оружие. Тот, кто активирует его, сможет призвать силу Зоны. Какую — не знаю. Может, Тварей подчинить. Может, врагов тленом уничтожить. А может, и самому пропасть.

Гришка перекрестился. Я тоже мысленно перекрестился, но работу продолжил.

Четвёртым был «Шёпот Купола» — небольшая подвеска из трёх небольших камней, соединённых серебряной цепочкой. Каждый камень был разного цвета: голубой, зелёный и чёрный. Они висели свободно и при движении сталкивались, издавая тонкий, едва слышный звон.

— Для связи, — коротко пояснил я. — Кто носит это, сможет слышать Зону. И, может быть, сможет говорить с ней.

Гришка понимающе кивнул. Он знал про мои визиты к Куполу, хоть я и не распространялся на эту тему.

Пятый артефакт я делал дольше всех. Это был браслет из тончайших серебряных нитей, в которые я вплёл крошечные осколки камней, оставшиеся от обработки первых четырёх. Работа была ювелирной, кропотливой, требующей идеального зрения и твёрдости руки.

— Это, Григорий, самое главное, — сказал я, когда последняя нить легла на место. — Это «Ключ». Зачем он нужен — не спрашивай, сам ещё не знаю. Но чувствую, что против него все остальные артефакты — просто дорогие игрушки.

Браслет, в отличие от остальных, не светился, не пульсировал, не звенел. Он просто лежал на столе, тускло поблёскивая серебром, и выглядел обычным женским украшением, каких много в любой ювелирной лавке.

Но я-то знал, что это обманчивая простота.

Закончив работу, я откинулся на спинку стула и вытер пот со лба. Шесть дней и пять ночей почти без сна, только короткие передышки, когда Гришка сменял меня, подавая инструменты и следя, чтобы я не отключился от усталости.

— Всё, — выдохнул я. — Готово.

— Владимир Васильевич, — осторожно спросил Гришка, — а можно мне… подержать? Хоть один?

Я посмотрел на него. Парень горел желанием, глаза блестели, руки дрожали. Талант, чистая душа и жажда знаний. Из него выйдет толк.

— Держи, — я протянул ему «Глаз Зоны». — Только осторожно. Надевай и смотри вокруг. Если увидишь что-то странное — сразу снимай и рассказывай мне.

Гришка благоговейно взял перстень, надел на указательный палец правой руки и замер.

Секунду ничего не происходило. Потом он вздрогнул, охнул и закрутил головой.

— Батюшки светы… — прошептал он. — Владимир Васильевич, а стены-то… они прозрачные стали. И за ними… за ними кто-то ходит. Много кто. И все на нас смотрят.

Я напрягся. Этого я не ожидал. «Глаз Зоны» показывал то, что скрыто, но чтобы настолько…

— Кто они? — спросил я. — Люди? Звери?

— Не пойму, — Гришка побледнел, но держался молодцом, не снимал перстень. — Вроде люди, а вроде и нет. И лица… лица как у покойников, только глаза живые. И пальцы длинные, с когтями.

— Снимай, — скомандовал я. — Хватит на сегодня.

Гришка послушно стянул перстень и выдохнул с облегчением.

— Страшно, — признался он. — До дрожи страшно. Но и интересно. Они же не нападают? Просто смотрят?

— Пока смотрят, — задумчиво ответил я, забирая перстень. — Но кто знает, что будет, если они захотят не только смотреть.

Я убрал все пять артефактов в специальный деревянный ящик, обитый изнутри медью и войлоком. Туда же положил и те камни, что остались неиспользованными, — их было ещё шестнадцать штук, разного размера и цвета.

— Григорий, — сказал я, запирая ящик на ключ, — ты видел сегодня то, что мало кто видел. И знаешь теперь больше, чем многие маги, которые всю жизнь артефактами торгуют. Держи язык за зубами. Даже деду не рассказывай. Понял?

— Понял, Владимир Васильевич, — серьёзно ответил парень. — Могила.

— Вот и славно. А теперь — спать. Завтра в Саратов едем. Покажем товар лицом.

В Саратов мы прибыли к полудню следующего дня. Я, Гришка и двое бойцов из охраны, которые везли ящик с артефактами, не спуская с него глаз.

Остановились у меня в особняке, выдохнув. Я сразу же послал записку Канину и генералу Березину с просьбой о встрече. Аукцион я затевать не собирался — слишком опасный товар, чтобы пускать его с молотка в общем зале. Но показать избранным, дать подержать в руках, заинтересовать — это было необходимо.

Первым примчался Канин. Запыхался, взмок, но глаза горели огнём.

— Владимир Васильевич! Говорят, вы что-то особенное привезли? — с порога затараторил он. — Слухи уже по городу гуляют! Купцы шепчутся, дамы в истерике, офицеры спорят! Что за артефакты?

— Спокойно, Савелий Трофимович, — усмехнулся я. — Всё покажу. Но сначала — разговор.

Я усадил его в кресло, налил чаю и только потом открыл ящик.

Канин ахнул. Потом ещё раз ахнул. Потом перекрестился.

— Это… это… Господи помилуй, да это ж такая сила! — прошептал он, разглядывая «Сердце Купола», которое пульсировало в ящике, заливая комнату мягким голубым светом.

— Не в силе дело, Савелий Трофимович, — сказал я. — Дело в том, кому это продать. И за сколько. И с какими последствиями.

Канин оторвал взгляд от артефактов и посмотрел на меня.

— А что, есть сомнения?

— Есть, — честно признался я. — Эти вещи — не просто украшения. Они могут менять реальность. Могут спасать. Могут убивать. И если они попадут не в те руки…

Я не договорил. Канин понял.

— Значит, надо продавать тем, кто не во зло употребит, — твёрдо сказал он. — Или не продавать вовсе.

— Вот именно. Поэтому я позвал вас и генерала. Вы — мои главные покупатели и, смею надеяться, друзья. Вам первому показываю.

Канин растроганно засопел.

В дверь постучали. Дворецкий доложил о прибытии генерала и я кивнул в ответ. Вошёл генерал Березин, при параде, при орденах. Видимо, с какого-то официального мероприятия сорвался.

— Ну, показывайте, чародей, — прогудел он, пожимая мне руку. — Заинтриговали вы меня.

Я показал.

Генерал смотрел долго. Молча. Потом поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Это оттуда? — кивнул он в сторону, где, по его разумению, находился Купол.

— Оттуда, — не стал скрывать я.

— И что теперь? — спросил он. — Война? Мир? Или что похуже?

— А вот это, ваше превосходительство, мы и должны решить вместе, — ответил я. — Садитесь, господа. Разговор будет долгий.

И мы сели. Свечи горели, чай остывал, артефакты мерцали в открытом ящике, а мы говорили о том, какую цену может иметь сила, полученная оттуда, откуда не ждали.

Они оба не всё знали. «Ключ» и «Шёпот Зоны» я оставил себе.