Ренард. Зверь, рвущий оковы

Глава 20

Ренард застыл в седле, до боли смежив веки, и боялся их случайно открыть. Он знал, что увидит, но желал сберечь образ Аннет. Тот самый, единственный. Светлый. Рыцарь ударил Чада коленом, конь послушно развернулся и тихо пошёл.

Куда?

Сейчас разницы нет — внутри словно что-то оборвалось. Что-то, незримо привязывающее его к жизни.

Ренард чувствовал, как наливается гранитной тяжестью сердце, как сжимается горло, не давая вдохнуть, как немеют пальцы на эфесе меча… Меча, которым он убил свою любовь.

Он!

Убил!

Свою любовь!

На самом деле он убил больше — последнее светлое, чистое, доброе, что оставалось ещё в его огрубевшей душе.

Ренард хотел отбросить меч, но передумал — меч всего лишь оружие, его направляет рука. Хотел отрубить себе руку, но не стал — вторая-то останется. Хотел броситься на клинок грудью и уже освободил одну ногу из стремени, но тоже остановился.

На него вдруг снизошло озарение.

Он — Пёс Господень — его карающая длань. Но всего лишь десница. Оружие, пусть и божественное. И направляет это оружие не только Господь. Власть есть и у глашатаев его воли. И сейчас эти глашатаи ошиблись. И поплатятся за это.

Сердце вновь забилось сильней, с груди будто слетели оковы, на смену неизбывной тоске пришёл гнев. Ренард пронзительно гикнул и пустил коня вскачь.

Он нашёл виноватого.

Кровь можно смыть только кровью, и Ренард её прольёт.

***

Когда дестриэ летит в битву, под его копытами трясётся земля. Сейчас она содрогалась. Чад почуял ярость хозяина и теперь желал одного — крушить врага вместе с ним. Сшибать широкой грудью, бить копытом, кусать. Ломать кости, перемешивать плоть в кровавую кашу, отнимать жизни. До последнего вздоха. Чужого и своего.

Ренард стоял в стременах, удерживая меч на отлёте. Клинок полыхал божественным светом, но сияние ярче стократ вырывалось сквозь щели забрала. Он скакал молча, уподобившись безмолвному Анку, и не отрывал пламенеющий взгляд от Несущего Слово. И было написано в этом взгляде:

Сейчас ты умрёшь!

…

— Ренард!!! — заорал Блез, обернувшись на грохот копыт.

Но что он хотел этим сказать? Остановить, предупредить, потребовать объяснений? Впрочем, объяснения не понадобились, Бородатый самостоятельно всё уже уяснил. И к чести своей разбираться в причинах не стал.

Он повернул голову и встретился взглядами с ближайшим храмовником. За топоры они схватились разом, но первым ударил Блез. Чернорясый даже не ойкнул, упал, разваленный на две половины.

— Хур-р-ра, держите меня Семеро! Сейчас я вам покажу, ублюдки, кто такой Бородатый! — заорал Блез, заставляя Тифона встать на дыбы.

Тот злобно заржал, с ходу врезал копытом подбежавшему воину Храма, скакнул вперёд и взбрыкнул задними ногами. Ещё двое отлетели с проломленными черепами. Но храмовники недаром имели славу неостановимых бойцов. Они кинулись на Бородатого — словно собаки на медведя — со всех сторон разом. Не учли только, что Блез далеко не медведь. Он даже пеший страшнее. А когда на коне, его вообще сравнивать не с кем — нет такого зверя в природе.

Тифон чёрным вихрем закрутился в каменном кольце дольмена, кусался, при случае бил копытом. Блез сыпал ударами по сторонам, словно держал в руках хлыст, а не тяжёлый топор. Один удар — один труп, и проверять не надо. Редко кому повезёт увернуться.

…

Армэль то поднимал арбалет, то опускал, в нерешительности. Что делать? Чью сторону принять, когда свои сцепились со своими? Триал для Пса свят, и Блез с Ренардом ему должны быть как братья, но… Отец Абсолон — высший иерарх церкви, и поднять на него руку — страшное преступление. И ладно бы простая драка, но здесь же форменное смертоубийство. А за такое полагается…

Что за такое полагается, Армэль толком не знал, но юношеская фантазия подсовывала образы, от которых становилось страшно. В конце концов, он решился…На что именно, так и осталось загадкой — к нему со спины подкрался брат Гаэтан и чиркнул по горлу кинжалом.

Армэль захрипел, забулькал липкими пузырями. Кровь толчком плеснула из раны, полилась на кольчугу, вместе с ней уходила юная жизнь. Неофит развернулся, посмотрел в глаза своему убийце и поднял арбалет… Попытался поднять — сил уже не хватило. В предсмертной судороге он сжал скобу спуска, хлопнула тетива, освящённый болт впился в землю у ноги экзекутора.

Армэль закатил глаза и свалился в кусты.

Брат Гаэтан брезгливо перевернул его ногой, пнул пару раз и злобно плюнул на труп. Мёртв. Собаке — собачья смерть.

***

Те, кто не был занят Блезом, выстроились перед отцом Абсолоном. Две дюжины фанатиков веры. Бездумные исполнители воли иерархов Святой Инквизиции. Они закрыли его своими телами, но тот их решительно остановил.

— Я сам, дети мои. Без приказа, даже дышать не вздумайте! Это мой вызов, моё испытание, — велел он и вышел вперёд. Его тон не допускал возражений.

Инквизитор не сомневался в себе. Дарованная ему Господом Сила превращала любое его слово в оружие, а уж говорить он умел. Губы святого отца дрогнули в жёсткой улыбке, глаза наполнились льдистой синевой, отголоски божественной мощи заставили храмовников отшатнуться.

Несущий глубоко вдохнул и выпростал десницу вперёд.

— Одумайся! — выкрикнул он первое, что пришло ему в голову.

От раскатов его голоса даже воздух сгустился, но Чад упрямо рвался вперёд, Ренарду же думать не надо, он уже всё для себя решил.

— Замри!! — усилил напор отец Абсолон.

Зазвучал церковный орган, протяжные ноты пропитали всё вокруг негой и ленью. Не то что двигаться, даже дышать не хотелось. Но Ренарда и это не проняло, он даже позы не изменил. Чад лишь тряхнул гривой и поскакал дальше, а на землю замертво упали два, пролетавших мимо, стрижа.

— Стой!!! — Несущий призвал максимум Силы, и Слово простонало звоном гигантского колокола.

Блез оцепенел на полузамахе, Тифон застыл соляным столбом, их обоих тотчас облепили воины Храма. У Чада подкосились передние ноги, он споткнулся и, перевернувшись через голову, замер в траве со сломанной шеей. Ренард вылетел из седла, грянулся оземь, но меч не выпустил, а бушующая в груди ярость заставила встать.

Осталось не больше десятка шагов, и он воздаст!

Но каждый шаг давался с неимоверным трудом.

Несущий нахмурился — магия голоса не сработала, а значит требовались заклинания посильнее. Тяжёлые церковные формулы подойдут, но их нужно готовить. Необходимо время, хотя бы немного.

— Задержите его! — приказал инквизитор первому отряду воинов Храма.

Дюжина братьев бегом сорвалась навстречу безумному Псу.

***

Храмовники по праву считались одними из сильнейших бойцов: умелые, жестокие, кровожадные.... Но сейчас даже Анку и его Семеро не остановили бы Ренарда. Он сам уподобился Жнецу Смерти и собирал кровавую жатву, только в руках держал не косу, а сияющий небесный клинок.

Это был не бой — бойня. Ни де Креньян, ни воины Храма, о защите даже не думали. Ритуальный топор погнул Ренарду забрало, на плече разошлись звенья кольчуги, левая рука повисла беспомощной плетью… Но ему хватало одной. Храмовники кидались на врага и падали под ударами разящей десницы.

Ренард не смотрел, куда бил. Небесная сталь резала плоть, как раскалённый нож масло. В стороны отлетали отрубленные руки и головы, воздух наполнился предсмертными криками, траву оросила свежая кровь. Храмовники легли до единого, но с поставленной задачей справились. Пусть ненадолго, но Ренарда они задержали. Смогли. И отцу Абсолону этой форы хватило.

— Vade retro daemon, in nomine Domini! — речитативом зачитал он тайноцерковное заклинание, выпуская из рук поток уплотнённого воздуха.

Формула источала такую силу, что будь Ренард одержим демонами, его бы унесло прямо в Чистилище. Но Ренард одержим не был, поэтому его просто обдало порывами ураганного ветра. Он упрямо наклонился вперёд и сделал шаг.

Первый из десяти, отделявших его от цели. Потом второй… Третий… Четвёртый…

— Paenitentiam peccatoris, in nomine Domini!! — отец Абсолон не собирался сдаваться.

В облаках зазвучали хоралы, и с небес заструился божественный свет. Любой грешник, даже если он всего-навсего украл у соседа яблоко, должен был упасть на колени и разрыдаться в ужасе от содеянного. Но Пёс Господень — не любой, Пёс держит ответ лишь перед Господом и его сыновьями!

Пятый… Шестой…

— Ut poena caelorum percusserit te!!!

С неба упал столб синего пламени…

… его впитал пламенеющий меч и засиял ещё ярче. Ренард сокращал расстояние, сопровождая каждый шаг гневным словом.

— Кара небесная?!

— Я сам призван карать!

— Искоренять нечисть, ересь и отступников веры! Тех, кто очерняет имя Его!

— Молись!

Ренард занёс меч.

Лицо святого отца исказилось в диком ужасе, синева в глазах потускнела, подёрнувшись пеленой безысходности. За его спиной ждали приказа воины Храма, но он не послал братьев на верную смерть. Человеколюбие? Благородство? Нет. О них отец Абсолон просто забыл.

Он отшатнулся, упал на колени и вскинул обе руки ладонями к рыцарю.

— Не проливай невинную кровь без праведного судилища! — по какому-то наитию Несущий процитировал заповедь из святого Писания.

Его голос усилил эффект, и Ренард вдруг запнулся, его рука застыла на замахе. Правильные слова... Праведные… Но кто тут невинен?! И справедливого судилища он уже не видел лет пять.

— Нет! Сейчас, ты умрёшь!

Отец Абсолон не получил бы свой сан, если б не умел использовать преимущества. Он дёрнул кистями рук, выставляя основание ладоней вперёд, что-то тоненько тренькнуло, из широких рукавов его рясы вылетели две маленькие стрелки. Острые, стремительные и покрытые тайным составом. Одна застряла в кольчуге, вторая чиркнула по шее Ренарда.

Де Креньян как стоял, так и закостенел, живым мертвецом. Всё видел, всё слышал, всё понимал, но шевельнуть не мог даже пальцем.

— Чтоб тебя. До смерти перепугал, сопляк этакий, — с надрывом выдохнул отец Абсолон и, поднявшись с колен, приказал оставшейся дюжине воинов Храма. — Взять отщепенца.

На Ренарда насели храмовники. Вырвали меч, повалили на колени и заломили руки за спину. А Несущий закатал рукава и принялся перезаряжать хитроумные устройства, закреплённые ремнями на предплечьях. Сзади к нему неслышно подошёл брат Гаэтан.

— Хм-м, святой отче, потайной стреломёт? Оружие последнего шанса? А как же сила слова, дарованная Господом? — с негромко вопросил он с заметной долей сарказма.

— Запомни, сын мой, — важно промолвил отец Абсолон, вкладывая новую стрелку в жёлоб устройства на левой руке, — помоги себе сам, и тогда Бог поможет тебе.

***

Несущий слово с лёгкостью мог применить самый смертоносный яд из доступных, но была у него одна слабость. Совершенно понятная и простительная, кстати сказать. Любил он наблюдать, как глаза врагов наполняются раскаянием. Наблюдать лично, как правило, перед дыбой, в инквизиторских казематах. Поэтому отец Абсолон применял всего лишь обездвиживающую отраву, а поскольку без охраны он никуда не ходил, кратковременного воздействия.

Когда от дольмена приволокли брыкающегося Блеза и бросили на траву рядом, Ренард немного пришёл в себя. Уже мог шевелиться, хотя даже малейшее движение давалось со скрипом и отзывалось ноющей болью в мышцах. Брат Гаэтан сорвал с головы рыцарей шлемы, ожёг ненавидящим взглядом обоих и рявкнул:

— На колени их!

Псов? На колени? Только перед ликом Его!

Блез завалился на правый бок, Ренард на левый. Храмовники попробовали снова, и снова никак. Рыцари падали куда придётся, а если их старались удерживать — поджимали под себя ноги. Тогда их позы становились нелепыми, и не соответствовали торжественности момента. Псов можно одолеть, но не сломить, и если бы взгляды могли убивать, в живых бы здесь не осталось ни единого воина Храма.

Сколько бы так продолжалось — бог весть, но отец Абсолон решил прекратить бессмысленную возню.

— Поднимите, — коротко приказал он.

Инквизитор вернул себе прежнее самообладание и прохаживался перед пленниками, смиренно сложив руки на животе. Впрочем, его взгляд всё ещё сверкал торжеством, а ноздри то и дело хищно раздувались. Ну ещё бы. Он одолел целых двух воинов Господа в честном единоборстве. Одним только Словом. Сам. Кто бы не возгордился?

Ну, пусть не совсем честно и не в одиночку… но эти мелочи настроения ему не портили.

Псов поставили на ноги. Отец Абсолон с усмешкой посмотрел в лицо Ренарду, перевёл взгляд на Блеза, поискал глазами третьего рыцаря… и его брови дрогнули, обозначив движение вверх.

— Где тещё один?

Вопрос повис в воздухе. Чернорясые тотчас завертели головами, словно думали, что Армэль под лопушок закатился. И только брат экзекутор замялся, скромно потупившись. И это не укрылось от Несущего Слово.

— Говори, сын мой. Вижу, тебе есть что сказать, — подозрительно прищурился он.

— Простите, святый отче, перестарался немного, — без тени раскаяния промолвил брат Гаэтан и махнул рукой в сторону леса, где они недавно прятались. — Вон он, в тех кустах лежит.

Два храмовника, не дожидаясь приказа, сорвались с места, а вскоре вернулись, притащив бездыханное тело Армэля, и бросили его к ногам отца Абсолона. Голова неофита откинулась, открыв страшную рану на шее… Блез с Ренардом дёрнулись, но чернорясые смогли сдержать их порыв. Несущий же, поразглядывав с минуту юного рыцаря, непритворно вздохнул и скорбно изрёк:

— Жаль. Достойный был отрок. Много пользы мог принести делу Святой Инквизиции. Как это случилось, брат Гаэтан?

— Замешкался он, когда этот оголтелый на вас поскакал. Арбалетик-то свой вскинул, а стрелять не решался. Ну и вот…

— Что вот?

— Я не стал дожидаться, пока он сторону выберет — полоснул от уха до уха…

— Замешкался, говоришь? Сомневался он, значит… значит, не совсем потерянный отрок... был... — протянул отец Абсолон и погрозил экзекутору пальцем. — Поторопился ты, сын мой, сильно поторопился. В таких случаях разумнее было бы прибегнуть к убеждению, объяснить, где зло, где добро… Слово Господне, оно сильнее железа…

— В следующий раз не премину, отче, — поспешил заверить его экзекутор таким тоном, словно он не воина Господа недавно зарезал, а назойливую муху прибил.

— Не перебивай старшего, недостойный! — оборвал его отец Абсолон и его голос зазвенел Божественной силой. — Ты совершил очень скверный проступок и должен понести наказание!

Брат Гаэтан вздрогнул и втянул голову в плечи — уж он-то знал, какие у Святой Инквизиции бывают наказания. А преподобный меж тем продолжал:

— Трижды прочтёшь «Апостольский Символ Веры», трижды — «Увенчание терниями», и трижды — «Вознесение Еноха». И покаешься в первом же храме, какой попадётся на обратном пути, — торжественно огласил свой вердикт отец Абсолон и, кивнув на пояс Армэля, добавил уже с будничными интонациями: — Освящённые болты прибери, негоже церковным добром разбрасываться.

У Ренарда дёрнулся глаз.

— Молитвы? Покаяние?! — с негодованием воскликнул он. — Дёшево же ты ценишь жизнь Пса, отче! А как же «не проливай невинную кровь»? Где «справедливое судилище»?

— Не рассуждай о том, что по твоему скудоумию тебе не доступно, — окрысился тот и ожёг де Креньяна ненавидящим взглядом. — Не тебе, окаянному, оспаривать мои решения. Знай своё место, Пёс!

— Может мы и этих того, — предложил повеселевший брат Гаэтан и для наглядности чиркнул себе большим пальцем по горлу.

— Ты хоть не лезь! — прикрикнул на него отец Абсолон и напоследок припечатал, ставя точку в дебатах: — Их будут судить. И карать показательно.

Услышав эти слова, Блез зарычал и рванулся на волю. Ренард ударил ближайшего воина Храма головой. Он никогда не был овцой на заклание, и примерять эту роль на себя не желал. Мысли о скорой погибели придавали им сил, и храмовники, хоть и навалились толпой, уже не справлялись.

Отец Абсолон выпростал руку, воспроизвёл плавный жест, словно хотел по голове их погладить и нараспев произнёс:

— Somnum!

Бородатый тотчас обмяк и повис на руках чернорясых, но Ренард вырывался с удвоенной прытью — ярость снова придала ему сил.

— Твоя магия на меня плохо действует! — злорадно выкрикнул он.

— Тогда остаются старые добрые методы, — равнодушно пожал плечами отец Абсолон и шевельнул бровью.

Брат Гаэтан скользнул Ренарду за спину, и сильный удар по затылку бросил его на землю рядом с приятелем.

— Приберите здесь и поехали, — приказал преподобный и развернулся к деревне. — Наша миссия в Восточном Пределе окончена.

***

Скрипели колёсами телеги, пятки храмовников выбивали дорожную пыль, боевые кони уныло брели в поводу за последней повозкой. Процессия Несущего Слово возвращалась домой. Триал потерял бойца, Псы взбунтовались, от дружины храмовников осталась неполная дюжина, но отец Абсолон дремал на мягком диване кареты с чувством хорошо исполненного долга.

А позади чёрные клубы дымов марали ясное небо. Там, на осквернённом алтаре Матери всех богов догорали трупы невинных дев. Пылали дома в деревне под названием Фампу. Храм Триединого превратился в груду золы, пепла и обугленных костей.

Заблудшим душам принесли слово божие.