Риелтор от бога

Глава 20

Алгор медленно поднёс кинжал к лицу Леона. Кончик лезвия коснулся щеки пленника, но апатичный парень даже не вздрогнул.

— Какой стойкий, — тихо произнёс рекрут. — Посмотрим, надолго ли тебя хватит.

Он чуть надавил на лезвие и тонкая полоска крови потекла по щеке Леона. Тот не шевельнулся.

И тут за окном раздались крики. Не один-два голоса — десятки, сотни. Рёв толпы прорвался сквозь толстые стены здания городничего.

Дверь камеры распахнулась и внутрь ворвался стражник:

— Милорд, в городе бунт!

— Ну так подавите его, — рявкнул Алгор, не оборачиваясь и не убирая кинжал от лица пленника.

— Мы не справляемся, бунтующих слишком много, они требуют… — солдат замялся и нервно сглотнул.

— Говори уже, что им надо? — раздражённо посмотрел на него рекрут.

— Вас, милорд, — тихо сказал тот. — Они требуют повесить золотых доспехов.

Алгор медленно убрал кинжал и выпрямился. Посмотрел на Леона сверху вниз:

— Сейчас я разберусь с ними и вернусь к тебе.

На его лице появилась кровожадная улыбка и он добавил:

— Никуда не уходи.

Дверь захлопнулась, послышался лязг замки и звуки удаляющихся шагов.

Леон не шевельнулся. За стенами нарастал шум: крики, грохот, звон металла. Город бунтовал, но ему было всё равно.

— Убийцы! Это он, это он убил моего мужа! — доносился откуда-то истошный женский крик.

Этот голос показался Леону неуловимо знакомым, но он никак не отреагировал. Он просто смотрел в стену не моргая.

В коридоре раздался мужской голос:

— Немедленно на улицу, защищать стражников! Толпа выходит из-под контроля!

— Но пленник… — возразил кто-то.

— Он за решёткой, плевать на него! — рявкнул на него командный голос, после чего послышался топот ног и повисла тишина. Леон сидел в полной пустоте и тишине, которую нарушал лишь рёв толпы за стенами.

А затем в коридоре раздались грузные шаги. Тяжёлые, лязгающие — металл по камню. По ту сторону решётки возник силуэт в золотом доспехе.

— Как ты в нём ходишь так долго? — раздался знакомый голос. — Гульфик страшно натирает.

Леон медленно повернул голову и посмотрел на меня, стоящего в его доспехе.

Я стоял перед решёткой в доспехе Леона и видел перед собой человека, которого не узнавал. Пустые глаза, кровь на щеке, безжизненная поза — это был не тот Леон, который болтал без умолку, мечтал о подвигах и называл свою кобылу «девочкой». Это был кто-то другой.

Я с ноги ударил по решётке. Замок был хлипкий — видимо, камера рассчитана на пьяниц и мелких воришек, а не на серьёзных преступников. С третьего удара он вылетел вместе с частью стены и решётка распахнулась.

— Лёня, нужно срочно уходить, — сказал я, входя в камеру.

Но он смотрел на меня пустыми глазами и молчал.

— Ну чего вы там возитесь? Давайте быстрее! — раздался недовольный голос Ари из коридора.

Она вбежала в камеру, посмотрела на Леона и нахмурилась:

— Что с ним? Уже пытали?

— Не знаю, он вообще ни слова не сказал, — ответил я.

— Может они ему язык отрезали? — Ари склонила голову набок, и я не мог понять, шутит она или говорит серьёзно.

Я подскочил к Леону, схватил его за плечи и начал тормошить:

— Лёня, пошли скорее! У нас нет времени. Если не можешь идти сам — я тебя потащу. Только давай уже двигаться!

— Они убили Изабеллу, — тихо сказал он.

Я замер, перестав пытаться поднять его с пола.

— Он мучал её. Отрубил руки и ноги. Ждал рассвета, а потом перерезал горло как какой-то скотине, — Леон говорил коротко, рублено, глядя в пол. — Она звала меня, она ричала моё имя.

В камере повисла тишина. Я стоял, держа Леона за плечи, и не знал что сказать. За стенами бушевал бунт, время утекало, а я смотрел на человека, у которого только что отняли единственное, ради чего он был готов жить.

Ари стояла в дверях. Её лицо было непроницаемым, но я заметил, как она чуть сузила глаза, переваривая услышанное.

— Если этот стражник в одиночку убил оборотня, то он далеко не тот, за кого себя выдаёт, — холодно сказала она. — Мы в большой опасности и нам надо уходить немедленно.

— Зачем? — Леон поднял голову и посмотрел на меня пустыми глазами. — Какой в этом смысл? Она мертва, Максимус. Мертва.

— Лёня… — начал было я, но он продолжил:

— Я обещал ей. Обещал вернуться, вылечить, жениться, — его голос дрогнул. — А она умерла, пытаясь защитить меня…

Я открыл рот чтобы что-то сказать, но Ари меня опередила. Она подошла к Леону, присела перед ним на корточки и заглянула ему в глаза:

— Киана может её воскресить.

У меня перехватило дыхание. Я уставился на Ари, но она не смотрела на меня. Она смотрела на Леона и в её голосе была такая спокойная уверенность, что даже я на секунду ей поверил.

— Что? — прошептал Леон.

— Киана — богиня, — сказала Ари ровным тоном. — Богам подвластно то, что недоступно смертным. Если ты поможешь ей вернуть могущество, она сможет вернуть Изабеллу.

Леон смотрел на неё. Я видел, как в его мёртвых глазах появилось что-то живое. Крохотная, отчаянная искра надежды.

— Правда? — его голос был голосом ребёнка, который хочет верить в сказку.

— Правда, — кивнула Ари.

Я схватил её за плечо и оттащил в сторону:

— Какого чёрта ты делаешь? — прошипел я ей в ухо. — Зачем ты ему так нагло врёшь и даёшь ложную надежду?

Ари холодно посмотрела на меня:

— Потому что иначе этот идиот так и будет сидеть тут, а ты будешь стоять над ним и уговаривать пока не вернётся Алгор. И тогда сидеть тут будем мы все.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что нельзя строить спасение на лжи, что Леон когда-нибудь узнает правду и это его уничтожит, но за стенами ревела толпа, время уходило и Ари была права в одном — нам нужно было уходить прямо сейчас.

Я посмотрел на Леона — он уже стоял на ногах. Шатался, но стоял. В его глазах горела та самая искра — хрупкая, болезненная, построенная на лжи, но живая.

— Пошли, — хрипло сказал он.

Я кивнул и повёл их к выходу, думая о том, что рано или поздно мне придётся сказать Леону правду. Но не сейчас — сейчас эта ложь спасала ему жизнь. А правда… правда подождёт.

Хотя где-то внутри я понимал, что Ари сказала именно то, чего я не решился сказать сам. И злился я не на неё, а на себя.

Бунт был в самом разгаре. Улицы Тира превратились в сплошной поток разгневанных людей, и в этом хаосе золотой доспех оказался лучшим пропуском.

— Всем к площади! — рявкнул я первому попавшемуся городскому стражнику, указывая в сторону центра. — Оставить посты, немедленно!

Стражник вытянулся, козырнул и побежал выполнять приказ. Золотые латы королевской стражи всейчас значили больше, чем любая грамота. Никто не задавал вопросов — в суматохе бунта люди подчиняются тому, кто говорит уверенно.

Я прокричал тот же приказ ещё дважды и оба раза стражники послушно бросали свои позиции. Путь к конюшне был расчищен.

К моему удивлению у конюшни нас ждал сослуживец Варуса. Он стоял у входа, прислонившись к стене, и выглядел так, будто ждал давно и без всякого удовольствия.

— Я передал твои слова Варусу, — коротко ответил он.

— И? — грубо спросил я, седлая коня.

— Они уехали ещё вчера, как только узнали что в городе появилась королевская стража, — сказал он не то, что я ожидал услышать.

— Куда? — быстро спросил я.

Это был решающий момент. Если он сообщит нам куда отправился наследник, значит тот поверил нам и готов к встрече, а если нет…

— На север, в Виндхольм, — сухо ответил мужик. — У Варуса там есть люди, которым он доверяет. Парень, что был с ним, хотел вас дождаться, но Варус настоял и они уехали.

Наследник сам искал встречи, значит он доверяет нам и ему нужны союзники. Похоже, что Киана не врала и у неё с наследником действительно есть договорённости. Это сильно обрадовало меня, потому что я всё ещё не доверял этой крылатой обманщице.

А тавернщик получается и впрямь его телохранитель, который защищает его от всех, включая нас.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари, — мужик кивнул на Леона, которого Ари вела к лошадям. — Лучше позаботься о своих, тот молодой рекрут в золотых доспехах… — он помолчал и добавил тише: — Я двадцать лет служил и повидал всякое, но от этого парня у меня мурашки по коже. Будьте осторожны.

Он развернулся и ушёл, растворившись в толпе.

Ромашка стояла в стойле и невозмутимо жевала чужое сено. Увидев Леона, она ткнулась мордой ему в плечо и он машинально погладил её по гриве. Первый живой жест за несколько часов.

Мы вскочили в сёдла и двинулись к южным воротам. Я ехал впереди — в золотом доспехе, через бурлящие улицы. Бунтующие косились на меня, но не трогали: один всадник в латах, едущий прочь от площади, не представлял для них интереса.

Мы уже свернули на улицу, ведущую к воротам, когда один из городских стражников, стоявший у перекрёстка, вдруг уставился на Ари. Она ехала рядом со мной, капюшон был откинут — в суматохе она забыла натянуть его обратно.

Стражник прищурился, сделал шаг вперёд и открыл рот:

— Постойте… Это же…

Ари мгновенно натянула капюшон и пришпорила лошадь:

— Скорее! — шикнула она, не оборачиваясь.

Мы рванули вперёд, оставив стражника позади. Я хотел спросить что это было, но момент был неподходящий. Ворота были уже видны — распахнутые, брошенные, без единого солдата. Мой приказ «всем к площади» сработал.

И тут я услышал за спиной крики.

Не крики толпы — крики боли. Люди расступались, отпрыгивали в стороны, кто-то падал. Я обернулся в седле и увидел его.

Молодой стражник в золотом доспехе верхом на чёрной лошади. Он пробивался сквозь толпу, не сбавляя хода. Его конь врезался в людей, парень отпихивал мешающих ногой, кого-то сбил с ног. Толпа расступалась перед ним не от уважения — от страха.

Наши глаза встретились.

Расстояние между нами было метров сто, может чуть больше. Между нами — десятки людей, перевёрнутые телеги, хаос бунтующего города. Но в тот момент всё это исчезло и остались только его глаза.

Люди не врали — это был не взгляд солдата, выполняющего приказ. Не взгляд охотника, загоняющего дичь. Это было что-то другое — спокойное, сосредоточенное и абсолютно пустое. Как чёрная дыра, в которой нет дна. Человек с такими глазами не остановится, пока не получит то, за чем пришёл. Не потому что ему приказали, а потому что ему нравится.

Я развернул коня:

— Уходим! Быстрее!

Мы пришпорили лошадей и рванули к воротам. Ромашка, почуяв общую панику, неслась как никогда в жизни, видимо, даже она понимала, что её хозяину грозит смертельная опасность.

Едва мы проскочили ворота и вылетели на дорогу за стеной я обернулся — Алгор уже почти прорвался сквозь толпу, до ворот ему оставалось совсем немного.

— Стоять! — крикнул я и спрыгнул с лошади.

Упал на колени, прижал ладони к земле. Мне нужен был ров. Не лунка, не борозда — настоящий ров, глубокий и широкий, от стены до стены. Такой, чтобы ни одна лошадь не перепрыгнула.

Я вложил в удар всё что имел. Всё, чему научился за эти недели, каждую каплю силы, каждую крупицу дара.

Земля раскололась. Трещина побежала от моих ладоней в обе стороны, расширяясь, углубляясь, пожирая дорогу. Кровь хлынула из носа и я почувствовал, как голова загудела так, что потемнело в глазах. Но я продолжал давить, раздвигая землю, пока ров не протянулся от одной стороны дороги до другой, упираясь краями в основания городской стены.

— Ари! — прохрипел я, падая на бок.

Она всё поняла без слов. Вытянула руки в сторону пруда у стены и вода поднялась над его берегами, собралась в поток и хлынула в ров. В считанные секунды он заполнился доверху — глубокий, широкий, непроходимый.

Я лежал на земле, тяжело дышал и смотрел на ворота сквозь пелену, заливающей глаза. Через них выехал всадник. Он ехал без какой либо спешки, совершенно один.

Он остановился на краю рва, его конь фыркнул и попятился от воды, но рекрут даже не шевельнулся.

Он стоял и смотрел на нас. Без крика, без угроз, без единого слова. Просто смотрел через ров, заполненный водой, и на его лице была лёгкая, едва заметная улыбка.

Ари помогла мне подняться на ноги. Я стоял, шатаясь, и смотрел на человека по ту сторону рва. Между нами было метров пять воды, но казалось, что он стоит рядом.

— Кто он такой? — тихо спросил я, больше у себя, чем у Ари.

— Тот, от кого нужно бежать, — ответила она и её голос впервые за всё время нашего знакомства звучал по-настоящему серьёзно.

Молодой стражник продолжал смотреть. Он не разворачивал коня, не звал подмогу — просто стоял и запоминал наши лица, наших лошадей, направление, в котором мы поедем.

— Уезжаем, — сказал я, с трудом забираясь в седло. — Сейчас.

Мы развернули лошадей и поскакали прочь. Я ещё раз обернулся — стражник стоял на том же месте. Наши взгляды пересеклись с ним в последний раз и он кровожадно улыбнулся, отчего у меня внутри всё похолодело.

И только когда Тир скрылся за холмами, я позволил себе выдохнуть.

Мы ехали молча уже несколько часов. Тир остался далеко позади, дорога была пустой и за нами не было погони. Ари ехала впереди, чуть отстранившись от нас, а Леон покачивался в седле Ромашки и смотрел в никуда.

Мне нужно было с ним поговорить. Я знал это с того момента, как мы выехали из города, но оттягивал — ждал подходящего времени. Проблема в том, что подходящего времени для такого разговора просто не бывает.

— Лёня, — негромко начал я, подъехав ближе.

Он не повернул головы.

— Насчёт того, что сказала Ари… про Киану и воскрешение… — осторожно продолжил я.

— Что? — его голос был хриплым и чужим.

— Я не уверен, что это возможно, — сказал я, стараясь подбирать слова. — Киана — молодая богиня, она ограничена в силах. Мы не знаем на что она способна, а на что нет и я не хочу, чтобы ты жил ложными надеждами.

Леон медленно повернулся ко мне:

— А чем мне жить тогда? Настоящими?

— Лёня, я просто хочу, чтобы ты понимал… — начал я, но он резко оборвал меня:

— Что понимал? Что Изабелла мертва и ничего нельзя сделать? Что мне нужно принять это и «двигаться дальше»?

— Да, — тихо сказал я. — Именно так.

Леон остановил Ромашку и повернулся ко мне всем телом. Я увидел его лицо — и это был не тот Леон, которого я знал. Не наивный мечтатель, не болтливый весельчак. Это был человек, которого загнали в угол и который готов кусать.

— Тебя беспокоит только собственная шкура, Макс, — процедил он. — Тебе плевать на Изабеллу, плевать на меня, плевать на всех. Ты хочешь найти наследника и снять с себя все обвинения, чтобы дальше жить припеваючи. А все остальные для тебя — инструменты.

Слова ударили больнее, чем я ожидал. Может, потому что в них была доля правды.

— Это не так, — сказал я.

— Правда? — он смотрел на меня с отвращением, которого я раньше у него не видел. — А ты бы принял? Если бы у тебя забрали всё, что ты имеешь? Если бы ты лишился цели, ради которой живёшь? Ты бы просто «принял и двигался дальше»?

Я открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле.

— Ты бы не боролся? — продолжал Леон. — Не цеплялся бы за любой шанс, пускай даже невероятный? Не делал бы всё возможное и невозможное, чтобы вернуть то, что потерял?

И тут до меня дошло. По-настоящему дошло, как удар лопатой по голове.

Именно это я и делаю. Каждый день, с того момента, как очнулся в теле шута. Я лишился своего мира, своей жизни, своего тела. И что я делаю? Цепляюсь за шанс вернуться. Иду за наследником, выполняю условия Богини, готов на что угодно — лишь бы вернуться домой. И весь этот шанс построен на словах Кианы, той самой Кианы, которая убила меня, засунула в чужое тело и дала задание, которое сама не могла выполнить.

Чем перемещение души между мирами отличается от воскрешения? Почему одно мне кажется реальным, а другое — нет? Потому что Киана уже сделала это со мной однажды? Ну так почему я решил, что она не сможет вернуть к жизни убитую девушку?

Я посмотрел на Леона. На его злые, красные глаза, на сжатые кулаки, на побитое лицо. И увидел себя. Не рыцаря-мечтателя, не болтливого идиота — себя. Человека, который отказывается смириться с потерей и готов свернуть горы ради призрачной надежды.

И какое право я имею лишать его этого? Каким бы наивным ни казалось мне его желание спасти девушку, которую он знал один вечер и которая пыталась его сожрать — это было его право, его выбор, его надежда.

А ещё я знал кое-что, что перевешивало все мои сомнения. Этот парень, этот наивный остолоп, который влюбляется с первого взгляда и называет кобылу «девочкой», был готов точно так же свернуть горы ради меня. Без раздумий, без условий, без оглядки. И я ни на секунду в этом не сомневался.

— Знаешь, Леон, — сказал я, и впервые за долгое время назвал его полным именем. — Если есть шанс вернуть Изабеллу к жизни, то мы его обязательно найдём. Вместе.

Леон долго смотрел на меня. Злость в его глазах медленно уступала место чему-то другому — не радости, до радости было далеко. Скорее облегчению человека, который боялся остаться один в своей борьбе и вдруг понял, что не остался.

— Ты обещаешь? — тихо спросил он. Тем же голосом, что и в лесу, когда он спрашивал, вернутся ли они за Изабеллой.

— Обещаю, — сказал я и на этот раз не соврал.

Мы поехали дальше. Леон по-прежнему молчал, но это было уже другое молчание. Не мёртвая пустота, а тишина человека, который думает о будущем. Пусть о невозможном, пусть о безумном, но всё-таки о будущем.

Ари, ехавшая впереди, чуть обернулась и посмотрела на меня. Она слышала наш разговор и теперь в её глазах читался ехидство: «Что, теперь сам врёшь ему, чтобы он заткнулся и ехал?»

Я покачал головой. Нет, я не врал ему, во всяком случае не знал этого. Ведь если Богиня смогла перенести мою душу из одного мира в другой, то кто я такой, чтобы утверждать, что воскрешение невозможно?