Роза песков

Глава 1

Глава 1

Первое, что почувствовала Наталья Леонидовна при пробуждении – тяжелый и весьма неприятный запах прогорклого жира и дыма, а последнее, что она помнила – это запредельная боль и треск ломающихся ребер.

Сознание и ощущения тела возвращались рывками. Тепло… Сухо… Странно… Дышалось тяжело, тело болело и чувствовалась легкая тошнота, но мысли были достаточно ясные. Рядом раздавались какие-то странные звуки. Открыв глаза, она испытала дикую панику, и первая мысль была: «Ослепла!». Потом, слегка привыкнув к темноте, стала смутно различать какие-то пятна. И, наконец, догадалась – ночь! Просто ночь!

Испуг выплеснул в кровь такую дозу адреналина, что она резко села и попыталась осмотреться, однако темнота была так густа, что кроме еле выделенного очень слабым светом снаружи треугольника где-то вдалеке, разглядеть что-либо было невозможно.

Оттуда, от этого треугольника шел слабый сквознячок, доносящий запах травы, влаги и дымок далекого костра. Зато ощущения были более чем странные. Понятно, что после такой аварии легко было и помереть, однако, даже труп не положат на жесткий мех. Откуда в морге мех? А если это больница, то должны быть простыни!

Пошарив в потемках рукой, Наталья нащупала какие-то непонятные скомканные шкуры, решив все же выяснить, где она находится, позвала: «Эй! Люди! Есть кто живой?!».

Вот только собственный голос вызвал у нее состояние близкое к истерике – он был совсем не ее! Да и черт бы с ним с голосом, но сами слова, которые она произнесла звучали как шаманское заклинание! Вместо привычного и понятного «Эй, люди…» получилось что-то вроде:

-- Хой! Магатор! Ари кагта салма?!

Она вскочила на четвереньки, запутавшись в тряпках, скатилась с какого-то низкого помоста, упала не на пол, а на жесткий вонючий ковер, чувствуя тело чужим и непривычным. Попыталась встать, но голова так закружилась, что, резко выдохнув, она снова упала на колени и поползла к тому самому светящемуся треугольнику. Слегка привыкшие к темноте глаза подсказывали ей, что там – выход.

Доползти Наталья не успела, слева из темноты послышался приглушенный голос, произносящий совершенно неудобоваримые сочетания звуков, которые Наталья, однако, прекрасно поняла.

-- Нариз-роха, ты пить хочешь? Сейчас подам, детка.

Наталья так и замерла, опасаясь шевелиться, опасаясь привлечь к себе внимание, опасаясь вообще всего на свете – ей казалось, она сошла с ума. Она не просто понимала, что ей говорят, но и откуда-то знала, что «роха» означает «любимая дочь». Что Нариз-роха – это она. Это она и есть чья-то любимая дочь! Тело скрутило мощным спазмом, ее вырвало прямо на ковер, и Наталья почти с облегчением ускользнула в обморок.

Очнулась она быстро, ощущая под собой те же комковатые шкуры. Теперь помещение освещал слабый свет живого огонька. Решив не делать резких движений, Наталья медленно перекатилась на бок, сощурила заслезившиеся глаза и попыталась осмотреться.

Довольно большое круглое помещение, неровные стены которого больше всего напоминали куски войлока разных оттенков, набитые на массивный деревянный каркас. От центрального столба, подпиравшего всю конструкцию, к ней спешила темная фигура с дредами, слабо позвякивая при ходьбе и заботливо приговаривая:

-- Вот, детка, шаман тебя осмотрел – велел этим поить.

К лицу Натальи была протянута белая пиала с каким-то мутноватым пойлом, резко пахнущим незнакомыми травами и корвалолом.

Фигура повернулась так, что очень слабый свет крошечного огонька осветил ее лицо, и Наталья увидела, что перед ней стоит женщина лет сорока с медно-смуглой кожей, очень узкими глазами непонятного цвета и сросшимися на переносице, густыми бровями.

Под носом было что-то вроде ковидной маски, потому голос звучал чуть приглушенно. Тонкие длинные косички в количестве штук пятнадцати-двадцати рассыпались по какому-то вылинявшему халату. Морщин у глаз почти не было, зато в этих косичках даже в полумраке отчетливо были видны седые пряди.

Думать пока Наталья не могла от слова совсем потому, поддерживаемая крепкой рукой, послушно села, приняла пиалу и начала пить. Терпковатое питье оказалось не таким уж и противным, а главное -- смыло мерзкий привкус рвоты во рту. Дохлебав до конца, Наталья машинально произнесла на совершенно незнакомом ей языке классическую фразу попаданок всех времен и народов:

-- Я ничего не помню.

Женщина всплеснула руками, опять издав странное тоненькое звяканье, ойкнула и метнулась к выходу. Чувствуя слабость в теле Наталья все же предпочла сесть и осмотреться. В тусклом свете огонька вещи вокруг выглядели одновременно и сказочно, и очень реалистично.

В круглом шатре находилось то самое, довольно большое ложе, на котором она сейчас сидела. Шкуры разных животных, подушки в количестве чуть ли не десятка штук, некоторые поблескивали люрексом, а некоторые, просто окрашенные в довольно безумные цвета, свалены кучей у войлочной стены.

Поперек этой кровати, там, где у нормальных людей лежат подушки, тянулся колбасой длинный валик, а с потолочной конструкции свешивались какие-то длинные тряпки. В данный момент собранные толстым витым шнуром, они были стянуты в пучок и крепились к стене, но если шнур развязать – получится что-то вроде полога.

По левой от нее стене, прямо на полу, затянутом чем-то вроде грубого килима, валялся бурый тюфяк – там спала, похоже, эта женщина. То, что впотьмах казалось треугольником, сейчас выглядело как выход из шатра с занавеской вместо нормальной двери. Края откинуты и крепятся внутри войлочного жилища.

Наталья не понимала, как обозвать это помещение, но почему-то в голове вертелось слово «юрта». Ни в каких юртах она отродясь не бывала, поэтому не представляла, правильно ли это.

Вдоль правой стены валялись прямоугольные плоские подушки, образуя что-то вроде полукруга. В центре этих подушек, едва приподнимаясь над полом, стоял совсем низкий столик. Ближе к распахнутому выходу, шеренгой – несколько сундуков и тюков.

Слабый свет давала укрепленная на центральном столбе тускло поблескивающая боком лампа Алладина. Вот точно такая, как нарисована в мультфильме – медная соусница с витой ручкой и удлиненным носиком. Это от нее шел сильный запах прогорклого жира.

Наталья прислушалась – в ночной тиши раздавался невнятный, все нарастающий шум, звон бубенчиков и чужие голоса.

Женщина вернулась не одна – с ней вошёл в юрту невысокий сухонький старичок с глазами-щелочками, жиденькой седой бородкой, тянущейся почти до пояса, и выбритой налысо головой.

Одет он был в дорогой тяжелый халат, расшитый по подолу и краям рукавов массивными золотыми загогулинами. Мягкая глянцевая ткань была столь пластична, что обтекала тощее тельце.

«Такой бы халат роскошно смотрелся на восточной красавице», -- подумала Наталья. Сопровождал старика выбритый налысо полноватый подросток в халате, совершенно однотонном и даже на вид более дешевом, нагруженный чем-то вроде плетеного короба. Короб он поставил на пол, и стало видно толстощекое смуглое лицо, круглое как блин и узкоглазое.

Наталья молча смотрела на людей, слабо понимая, кто есть кто. Старикашка сложил руки на поясе и слегка поклонился, подросток согнулся почти пополам.

-- Нариз-роха, – обратился старичок, – твоя нянька говорит, что проклятый Хирг лишил тебя памяти?

Наталья тупо молчала, опасаясь оторвать взгляд от собственных коленей. Низкое неудобное ложе, на котором она сидела, заставило ее согнуть ноги и полы халата, в который она была одета, как и все участники этой сцены абсурда, разошлись на тощих подростковых коленях. Подростком она была столько лет назад, что уже и не помнила, как выглядело ее тело.

-- Нариз, ты меня слышишь? – в голосе старичка появились легкие нотки тревоги.

Наталья подняла на него обезумевший взгляд, крепко зажмурилась и яростно потрясла головой. На какой-то миг ей показалось, что сейчас она откроет глаза и вместо этой пугающей галлюцинации увидит нормальные больничные стены.

К сожалению, этот прием не сработал, только еще больше встревожил старичка. Даже не поворачиваясь в сторону подростка, он что-то неразборчиво скомандовал, и мальчишка мгновенно развил бурную деятельность. Подтащил свой плетеный короб к низенькому столику, отвязал крышку и споро начал из него выставлять глиняные флаконы, непонятные маленькие коробочки и мешочки. Затем, по очередной команде старичка, выскочил из шатра.

Наталья тупо пялилась на окружение, не зная, что сказать и сделать. Женщина, стоящая сзади и с боку от козлобородого, совершенно бабьим жестом прикрывала рот рукой прямо поверх темной повязки и поставив густые брови домиком, жалостно качала головой.

-- Нариз, ты меня понимаешь? – старичок требовательно уставился Наталье в глаза.

-- Понимаю, -- ответила она и вяло повторила – я понимаю все слова, но я не знаю, кто вы.

На Наталью навалилась странная слабость, ей казалось, что мир слегка раздваивается и плывет у нее в глазах. Ситуация настолько выпадала за грань привычного, что она все еще не могла сказать себе достаточно четко: «Я - попаданка!».

Подросток вернулся скоро, показав старику какое-то небольшое растение, выдранное с корнем. Старик важно кивнул и, оторвав зеленую часть, мальчишка бросил, прямо с землей, немытый корень в вынутый из коробки стакан. Уселся по-турецки на одну из подушек, достал тяжелую деревянную толкушку и, яростно работая правой рукой, начал растирать содержимое ступки.

Даже до Натальи добрался мерзкий запах, напоминающий аммиачный, а женщина и вообще отошла поближе к выходу. Мальчишка с почтительным поклоном протянул старику ступку. Тот понюхал, важно, но одобрительно посмотрел на помощника и скомандовал:

-- Открой аршуш.

Покивав, мальчик распечатал один из флаконов, стоящих на столике, и подал старику. Дальнейшее произошло так быстро, что потом Наталья не смогла восстановить в памяти последовательность действий.

То ли старик вылил этот самый аршуш в ступку с размятым корнем, то ли сперва он подошел к ней, а только потом вылил… Результат же его действий был печален – чудовищная волна аммиачной вони с такой силой пахнула Наталье в лицо, что она снова потеряла сознание.

Новое пробуждение радости ей не добавило.

Сквозь распахнутые занавески входа лились яркие солнечные лучи. Устроившимися на подушках вокруг того самого низенького столика она увидела не только старика и сидящего за его спиной по-турецки подростка, но и двух женщин в богатых халатах, с унизанными кольцами и браслетами руками, пожилого полного мужчину с масляно блестевшим лицом, в плоской круглой шапочке, прикрывающей макушку головы, расшитой золотом, и хорошенького мальчика лет четырех, который, сидя у толстяка на коленях, задумчиво играл с парой свисающих с халата золотых побрякушек. Остальная компания, солидно и спокойно переговариваясь, прихлебывала что-то из глубоких пиал, куда стоящая рядом та самая нянька все время что-то подливала из красивого кувшина.

Нельзя назвать эту ночь спокойной, но пара пробуждений до этого сделали новый мир реальнее. Во всяком случае, впадать в истерику или валиться в обморок Наталья больше не собиралась. Это состояние нельзя было назвать полным пониманием и приятием, но выхода она пока не видела. Потому, повторив про себя любимое: «Улыбаемся и машем», она дала себе еще минуту «перед боем», а потом, глубоко вдохнув, села на своем дурацком помосте.

-- Нянька, дай мне воды.