Русь непокоренная 4. Выход из тени

Глава 12

Остров.

27 июня 1238 года.

— Начали! — отдал я приказ, и голос мой, хриплый от бессонной ночи, эхом отразился от почерневших от копоти стен.

Тут же группа разведчиков, пригнувшись, приоткрыла скрипучие ворота — те застонали, словно жалуясь на свою судьбу, — и, проскользнув в узкую щель, мгновенно растворилась во тьме. Воздух здесь, где вчера ещё царил хаос и ужас, до сих пор был пропитан тошнотворным запахом гари: едкий дым, смешанный с приторным, сладковатым духом обугленных тел, обжигал горло, заставляя дышать через раз. Я с трудом сдерживал рвотные позывы, ощущая, как к горлу подкатывает горький ком.

Некоторые из воинов оказались менее стойкими — они отворачивались, зажимали носы рукавами, а потом, согнувшись пополам, извергали из себя то, что было съедено на ужин. Благо, делали это не слишком громко, лишь сдавленно кашляли и шмыгали носами, стыдясь своей слабости.

Вокруг стояла зловещая тишина, нарушаемая лишь редкими шорохами да глухими ударами чьих-то шагов. Внутри крепости почти не слышалось звуков. В монгольском стане так же тихо, ордынцы вели себя на удивление смирно. Наверное, тоже устали после многодневного перехода и теперь, разморенные, прикорнули у костров, надеясь хоть немного забыться во сне. В конце концов, они атаковали с ходу, не давая себе передышки, и даже их железная выносливость имела пределы.

Но признаков того, что противник задумал какую-то каверзу этой ночью, не было. По всем соображениям, теперь монголам следовало бы зализать раны, придумать, как в столь сложных условиях пробовать осаждать или вновь штурмовать крепость. Всё-таки они зашли глубоко в лес — а это уж точно не их стихия.

Я представил, как степняки, привыкшие к бескрайним просторам, теряются среди густых елей и переплетённых корней, как их глаза, привыкшие к далёким горизонтам, не могут уловить движение в тени деревьев. Лес давил на них, словно живое существо — тёмный, молчаливый, враждебный.

Была, между прочим еще одна цель операции. Нужно было лишить врага хашара. Взятые нами языки в ходе вчерашнего боя, показали, что до двух тысяч русичей собрали с собой монголы, чтобы ими прикрываться и взять крепость.

Этот прием враги использовали при взятии Москвы, Владимира. Вперед пускают пленников, защитники или бьют своих же, теряя запасы стрел, масла и всего нужного при обороне. Или не бьют, жалеют соплеменников, что имеет еще более худшие последствия и на спинах пленных монголы влетают в город.

Мы решение приняли заранее — бить по своим же. Но… это не могло бы пройти бесследно для психики бойцов. Это тяжелым грузом ляжет на их состоянии. Так что лучше дать шанс людям, что у врага в плену сбежать. Пусть каждый пятый сможет это сделать, иные погибнут, но отстоим крепость, потом отомстим с лихвой.

Мы стояли и ждали, пока прибудет кто-нибудь из разведчиков и доложит результат. Я не сомневался, что наши враги должны были оставить какие-то секреты или, может, даже засаду рядом с нашей первой линией обороны.

Монголы организованы, умею воевать, но еще не так, как этому научатся европейцы через несколько веков. Уж тем более, не как в покинутом мной будущем. Так что я знал, что может быть и готовился к войне с учетом многих уловок, для русичей не очевидных.

Внезапно вдали послышалось какое-то шебуршание, сдавленные хрипы, звук падения тел — короткий, глухой удар о землю. Насколько неожиданно всё это началось, так же быстро и закончилось. Тишина снова сомкнулась над монгольским лагерем, но теперь в ней чувствовалось что-то иное — настороженное, выжидающее.

Ещё через десять минут один из разведчиков, тяжело дыша, доложил: всё чисто, а сразу три секрета противника были вырезаны.

— Неплохо сработали, — кивнул я, но по едва заметным царапинам на кольчугах и сбитым сапогам понял: гладко убрать наблюдателей ордынцев не получилось.

Но и тревоги не случилось. Уточнять этот нюанс не стал. Время… оно диктовало свои условия, требовало решительных действий. Иначе вся многосложная операция сорвется и погибнут многие мои люди.

Стараясь не шуметь, хотя топот сотен ног всё-таки сложно было не услышать, мы выдвинулись вперёд. Две пушки, тяжёлые, отливающие тусклым блеском в свете яркой луны и отблесков костров, несли замыкающие нашу колонну. Тут же находился и я.

Может, и хотелось бы мне схватить меч, хорошенько размяться на передке, почувствовать всю прелесть рукопашного боя — ощутить, как клинок рассекает воздух, как от удара содрогается рука. Но у меня была другая задача. Я был одним из немногих, кто не боялся выстрелов артиллерийских орудий, кто имел понятие, как оно все работает.

Наши воины во время пробных выстрелов не падали на колени, не кричали от ужаса — нет, они держались стойко. Но я видел, как некоторые отворачивались и крестились, пусть и украдкой, чтобы никто не заметил. Страх у людей присутствовал, и я очень уповал на то, что у монголов этот страх будет куда более выраженным.

Мы прошли нашу же Первую линию обороны и теперь находились условно на территории вражеского лагеря. Тишина… Она была усладой для ушей. Это означало, что группа Лихуна, которая вышла ещё раньше, обошла по большой дуге монгольский лагерь, и уже должна была действовать. Значит, что они прошли мимо секретов и дозоров ордынцев без особых сложностей. А возможно, им даже удалось без боя продвинуться вглубь лагеря монголов.

Под одеждой, которую мы надели поверх доспехов, несмотря на то что погода стояла не просто тёплая, а жаркая, липла к спине испарина. Доспехи — максимально лёгкие и при этом прочные, какие только можно было найти во всём нашем войске, — неприятно давили на плечи, но я знал: без них не обойтись.

Мы уже стали входить в лагерь, прошли несколько юрт, когда были обнаружены.

— Вжух, вжух, вжух! — полетели стрелы, и десяток ордынцев, которые сидели возле костра и безмятежно переговаривались, схватились за луки.

Можно было попробовать подойти ближе и вырезать всех, но было ясно: мы замечены. Несколько монголов, почему-то пока не поднимая паники и не крича, рванули обратно в юрту. А вот когда они уже выскочили наружу — наверное, одновременно, как по команде, — несколько стрел полетело в каждого из ордынцев, они наконец-то прокричали об опасности.

— Быстрее! — приказал я, указывая рукой на небольшой холм, на вершине которого была площадка метров двадцать на десять. — Вот сюда!

Местность мы знали намного лучше монголов и сразу определили, где должны будут стоять наши пушки.

Началась суматоха: бойцы устанавливали орудия, другие воины растекались по лагерю, швыряя в монгольские юрты горшки с горючей смесью. Пламя вспыхивало мгновенно — сначала робкие язычки огня лизали войлок, а затем, разгораясь, охватывали постройки целиком.

Я не видел в точности, что происходит вокруг, но мог представить: юрты вспыхивали одна за другой, словно спички, и так же быстро прогорали, оставляя после себя лишь дымящиеся груды пепла. Но они успевали подарить свет — яркий, неровный, пляшущий, — который позволял русским воинам понять, где они находятся, что спалить в следующий раз, кого убить, если опасность была рядом.

И с каждой новой вспышкой, с каждым новым разрывом пламени я радовался, будто видел очередной фейерверк. Так бы и наблюдал за этим праздничным салютом, за тем, как огонь пожирает вражеский лагерь, превращая его в пепел.

А еще, монголы подвели ближе к крепости пленных, по всей видимости предполагая использовать их при штурме уже сегодня. Этим людям дадут шанс, им откроют дорогу к бегству. Кто расторопный, тот сбежит, иные превратят хаос в монгольском лагере в абсолют, своими криками, беготней. Сделают для нас такой вот подарок. Но, как по мне, лучше помочь соплеменникам убить как можно больше врагов, чем погибнуть от русской же стрелы.

Да и был некоторый расчет на то, что часть этих пленных присоединится к нам. Ведь там не столько слабые женщины, или немощные старики с детьми. Немало мужчин. Ведь ту работу, которую выполняет хашар сложно сделать без силы и сноровки, например, закидывать фашинами ров.

— Время! — воскликнул я, оборачиваясь к одному из воинов, державшему в руках песочные часы.

Они были нашим ориентиром — отмеривали те самые шесть минут, которые мы заложили на эту фазу в операцию. Иначе было бы сложно определить, прошло ли шесть минут или три, а может, и все полчаса. Во время сражения время могло замедляться, ускоряться, быть непредсказуемым и вовсе не ощущаться.

— Ещё немного песка осталось, — сообщил мне один из воинов, глядя на тонкую струйку, текущую сквозь узкое горлышко.

— Как песок закончится, тут же трубите в рог — отступление! — сказал я, поглаживая чугунное чудовище — пушку, уже заряженную картечью.

Для кого-то и милый котик может показаться чудовищем, если до этого никогда не был знаком с семейством кошачьих. А для иных и лютый зверь — милашка. Но сейчас эта пушка была нашим главным оружием, нашим рычагом страха, который должен был переломить ход битвы. Пусть бы для нас милая, но ужасная для врага, чугунная зверюшка.

Крики, стоны, лязг металла, треск ломающихся деревянных конструкций и горящих повозок — всё это разносилось со стороны вражеского лагеря, смешиваясь в оглушительный, хаотичный хор битвы. Стали загораться деревья. Ведь монголы расположились в лесу, в неудобном для их войска месте, частью на наших вспаханных и засеянных полях, что меня еще больше злило.

Бойкий гул сражения всё больше нарастал, накатывал волнами, то затихая на миг, то взрываясь с новой силой. В воздухе висел едкий дым, смешанный с запахом крови и пота, и даже на расстоянии чувствовалась та отчаянная ярость, с которой сражались обе стороны.

Я был уже почти уверен, что немало монголов пришли в себя и стали организованно обороняться, готовясь перейти в наступление. Они, вероятно, считали, что перед ними горстка смельчаков, решивших красиво умереть, забрав с собой как можно больше врагов. Но они ошибались. Мы не собирались умирать — мы собирались победить. Пусть в еще одной битве, не в войне, но победить.

Неожиданно, так резко, что я вздрогнул, громко разлился звук, издаваемый рогом. Он прорезал шум битвы, как острый клинок, и заставил сердце сжаться от внезапного напряжения. Я напрягся. Теперь уже не просто наблюдатель издали — теперь я главное действующее лицо всей этой операции.

Уверен, что нам удастся отвлечь большую часть монгольского войска, заставить Бату-хана выйти из своей юрты. Это был наш шанс — единственный, хрупкий, как тонкий лёд на весенней реке, но мы должны были им воспользоваться.

Тем временем отряд Лихуна продвигался вперёд шаг за шагом. Ноги у воинов тряслись от усталости и напряжения, но они шли. Руки дрожали, но как только кто-то из них натягивал тетиву, дрожь пропадала, и стрела ложилась точно в цель. Каждый выстрел был выверен, каждый шаг — расчётлив.

Если кто-то из монголов вставал на пути русских диверсантов, тут же отделялись воины из отряда Лихуна и оттесняли ордынцев, вступая с ними в бой. Клинки скрещивались с лязгом, стрелы свистели в воздухе, и каждый миг мог стать последним. Группа оставалась, иные шли вперед, не теряя времени. И таким образом сотня, состоящая на данный момент из ста сорока двух человек, постепенно и неуклонно уменьшалась.

Теперь уже было менее ста бойцов, которые продвигались вперёд, в направлении юрты самого Бату-хана. Их лица были чёрными от копоти, глаза горели решимостью, а в движениях читалась та железная воля, которая не раз спасала Русь от врагов. Которая в будущем позволила бы не только выжить русскому народу, но и превратить свою державу в Великую Империю.

Вот показалась тень, рядом с ней ещё одна. Другие бойцы, которые шли рядом с сотником Лихуном, даже не обращали внимания. А ведь это могла быть засада — монголы могли выскочить неожиданно и ударить отряд в бок, как ядовитая змея, прячущаяся в траве. Но зрение командира, его чуйка, еще ни разу не подводила.

Лихун остановился. Тут же рядом с ним замерли и десять его телохранителей — тех самых, на которых настоял сам воевода, отдав своих лучших, многоопытных бойцов. Они были словно живая стена, надёжная и несокрушимая.

Лихун глазами показал направление, где заметил тени. Воины тут же направили в эту сторону свои многозарядные арбалеты — оружие, идеально подходящее для такого дела. Оно могло выпустить десять болтов подряд, не требуя долгой перезарядки, и в ближнем бою становилось настоящим кошмаром для врага.

Лихун показал на себя и поднял один палец. Да, он собирался стрелять первым. Быстро, практически мгновенно, он натянул тетиву, поднял лук и, выдохнув, послал стрелу точно в цель.

Вскрикнул один из ордынцев — короткий, сдавленный звук, тут же оборвавшийся. И тут же все русские ратники определили направление опасности. Монголы, поняв, что обнаружены, стали выходить из тени — медленно, настороженно, но уже слишком поздно.

И тут же получили множество арбалетных болтов. Многозарядные «трещётки», как иногда неуважительно называл это оружие сам Лихун, делали своё дело. Некоторые из монголов, те, что были впереди, в момент оказались утыканы арбалетными болтами, как дикобразы иглами.

Монголов было не менее сорока, но боя на мечах и саблях так и не случилось. Скорострельность арбалетов русичей превосходила монгольские луки, как винтовка уступает по этому показателю автомату — и это решило исход короткой стычки.

Между тем, более не отвлекаясь на уничтожение этой монгольской засады, сотня Лихуна двинулась вперёд. Он видел — недаром же Господь наделил его таким уникальным зрением, — что многие монгольские отряды, организованные и грозные, направились в противоположную сторону.

Там было зарево — яркое, пульсирующее, как живое сердце. Отряд, который должен был отвлечь монголов от действий Лихуна, как по мнению самого сотника, может, даже и перестарался. Казалось, что горит, может быть, и треть всего монгольского лагеря. Но это, конечно, были все мысли, которые легко спутать с мечтами. И десятой доли от всего монгольского лагеря сейчас не горело. Но всё равно немало.

Вот только лес… Он так же загорелся. Пока там, на месте части монгольского лагеря, но могущий сжечь много пространства вокруг, несмотря на то, что в лесу проделывали борозды против огня. Насколько только это может спасти в таких условиях.

И если бы кто-то не знал, сколько в операции задействовано людей, то мог бы решить, что вся крепость вышла в ночную вылазку и теперь хочет в темноте вырезать спящих монголов. У страха глаза велики, и ночью кажется, что каждая тень, падающая от монгольской юрты, скрывает не менее десятка русских воинов. А тут еще и пленные стали разбегаться, где-то и пугать самих монголов, мешаться у них под ногами.

Но всё шло по плану. Отряд двигался, и оставалось уже недалеко, чтобы добраться до юрты Бату-хана.

И тут — то ли почувствовал, то ли краем своего удивительного зрения уловил — Лихун понял, что Бату-хан самолично сейчас направляется в сторону, где всё ещё звучали крики борьбы и загорались новые юрты ордынцев. Что сейчас хан уйдёт, и все жертвы — а отряд потерял уже не менее трёх десятков своих лучших воинов — будут напрасны. И сам Лихун не выполнит то задание, которое посчитал своим главным предназначением в жизни.

Молодой сотник рванул с места так, как он ещё никогда не бегал. Следом за ним побежали и другие воины, но далеко не все смогли догнать Лихуна. Его прозвище, ставшее именем, недаром определяло способности парня — он мчался, как ветер, не замечая усталости.

Телохранители всё же не отстали. Они были лучшими из лучших, и воевода Ратмир гонял ближних своих людей так, что другие диву давались, думая, что воевода хочет загнать телохранителей до смерти.

Лихун бежал и на ходу успел пустить две стрелы. Обе попали в цель, в выбежавших ему наперерез всадников. Он никогда так быстро и метко не работал. Словно какое-то проведение, божественная сила или сам бог войны взял его за руку и тащил вперёд, невзирая на то, что силы человеческие не безграничны.

Впереди показался монгольский десяток. Они не сразу увидели русичей, а когда увидели, то не поняли вовсе, что происходит. Некоторое время стояли и хлопали глазами, не ожидая появления здесь врагов.

Так что у Лихуна и его сопровождения было время, чтобы перестрелять из арбалетов и луков неподвижно стоящих телохранителей Бату-хана. Да, это были воины личной сотни, те, кого пестовал сам хозяин Западного улуса — лучшие из лучших, прошедшие отбор, опытные бойцы.

Но никто не мог даже и предполагать, что русские решатся на такое. Кроме того, что на одной окраине монгольского лагеря горят юрты и идёт ожесточённый бой, на другом конце лагеря окажется ещё один русский отряд.

Десяток Лихуна… Десяток Бату-хана…