Русь непокоренная 4. Выход из тени

Глава 14

Остров.

29 июня 1238 года.

Как там в будущем говорили? Сложнее всего ждать и догонять? Насчёт того, что я хотел бы догнать, так это время: догнать, настучать времени по голове, и чтобы оно несколько замедлилось. И тогда получилось бы быть и здесь, и там, и помочь бойцам в Половецкой крепости, и не упустить момент, если всё-таки монголы пойдут в атаку на Остров.

А еще… Чтобы одна моя ипостась была сейчас в Муроме. С Танюшей, с моей Танаис. Скучаю. Вот сейчас, когда не происходит каких-то существенных событий, есть время для рефлексии. Когда только несколько часов назад хоронили семьдесят три бойца, умерших в лекарне и тех, кого удалось вынести с поля боя ночью…

Как-то по-особенному начинаешь ценить жизнь. Нет, не себя жалею, а боюсь пожалеть, что не успею что-то сделать, что не увижу свое дите. Как там? Наверное, уже у Танаис животик виден? Или еще рано? Что не сделаю всего… Но нет, уже ведь сделал. История пошла другим путем.

Если ли силы у монголов, чтобы дальше развивать наступление на Русь? Может быть, но не такие, как были в иной реальности. Мы сильно проредили их, мы немало убили видных военачальников ордынцев, даже Чингизидовичей. А это очень серьезный удар.

Такие мысли и ощущения у меня возникали, когда мы целый день прождали атаки, но при этом ничего не происходило. Из того, что получилось узнать, что принесли разведчики, у монголов случилось что-то такое неприятное, что сейчас сильно влияет на их положение.

Что именно — я не знал; а это либо означает, что от простых монголов скрывают факт смерти Батыя и Лихуну удалось его убить; либо тот жив, но начались какие-то передряги и внутренние разборки. Ну не могут же бесследно пройти поражения ордынцев. Атака атака лесной и одновременно речной крепости русичей, то есть нашего Острова, оказалась слишком убыточной для монголов.

Лес продолжал ещё кое-где гореть. Хотя, слава Богу — или тем ленточкам, которые повязали на высоком дереве, взывая к Перуну и вызывая дождь, — было влажно: огонь уже не распространялся, даже где-то и затухал.

При этом, наверное, не было ни одного человека, у которого не кружилась бы голова. Нам, находящимся в крепости, ещё несколько повезло, так как с реки как раз шёл свежий воздух, в меньшей степени смешанный с угарным дымом.

А вот монголам я бы не позавидовал. Да и пусть бы они все задохнулись в дыму и в своей злобе.

— Воевода, вестовой из Половецкой крепости прибыл, — выдернул меня из раздумий голос Мстивоя.

Он сегодня от меня ни на шаг не уходил. Похоже, если бы я хотел собрать свою секту фанатиков, то один такой уже точно есть. Но, при этом же сотник действительно помогает.

Сосредоточившись, чтобы мне не покачнуться и, не дай бог, не упасть без чувств — от усталости, от недосыпа, от перенапряжения, — я не сразу ответил.

Ну конечно же, мы ждали новостей из Половецкой крепости. И что радовало — новости эти поступали два раза в день. И мы дважды в день отправляли своих гонцов в половецкую крепость. Пусть даже ничего существенного, как сегодня днем, и не происходило. Но обмен информации шел постоянный.

Наиболее быстрые вестовые преодолевали расстояние за полтора дня. Так что, к немалому сожалению, те новости, которые можно было бы передавать только на словах или в письменном виде, доставлялись с немалой задержкой: за полтора дня, конечно же, могло случиться многое.

Но то, что прямо сейчас налаживается, и что я, к своему стыду, ранее упустил, так это система визуальных знаков. Почти что оптический телеграф. По прорубленной и уже изрядно хоженой дороге между Островом и Половецкой крепостью встречались и холмы, и прочные деревья. И вот на этих деревьях на расстоянии до семи вёрст можно было бы держать факелы, сооружать гнезда для костров, которые, в случае чего, поджигались бы. И такой знак сигнализировал бы о том, что идёт серьёзный бой и противник пошёл на приступ. «Нужна помощь» — сигнал исключительный.

Я, конечно, делаю вид, что в таком случае мы обязательно придём на помощь. Хотя с теми скудными силами, которыми обладаем, и с постоянным ожиданием штурмовых действий от противника вряд ли чем-то мы можем помочь своим союзникам и своим же собратьям, которые остались частично защищать половецкую крепость.

Нам срочно, уже, может быть, вчера, нужно подкрепление. Откуда оно придёт — не понять. Ждём многих. Жду с нетерпением я и восставших булгар: зря ли отправлял большой их отряд, составленный из пленников, которых мы освободили, чтобы те привели людей.

Почти уверен, что именно булгары придут. Почему? А уже даже по тому, что я обещал за их помощь не только впоследствии помогать и булгарам, но, прежде всего, я мог обеспечить этих бывших врагов Руси, способных стать не только союзниками, но и войти в Русскую Конфедерацию, оружием.

Чтобы иметь возможность сопротивляться у себя дома, они должны отработать то оружие, которым смогут бить монголов не только на русских землях, но и где-нибудь в Биляре или в Булгаре. В разрушенных, к слову, но еще была возможность хоть призрак Булгарии восстановить. Под покровом Руси, конечно, никак иначе.

Ещё я ожидал прихода муромской дружины. Здесь далеко не факт: каких-то серьёзных союзных договорённостей с ними нет, кроме того, что мы отправили своих женщин и стариков в Муром. Но ведь платили за это и такую сумму, что в мирное время было бы стыдно так переплачивать.

Но ещё раньше приходили сведения, что в этот город, который каким-то странным стечением обстоятельств не был захвачен монголами, стекается немало воинов, которые участвовали в битвах и за Москву, и за Владимир, и за Суздаль. Тут воинственные люди из Унжи, Городца, Новгрода-на-Волге, ростовцы. Там, на фронтире русских земель всегда хватало воинов. Вот… ждем, обещали платить и немалую долю добычи.

Так что кто-нибудь — может быть, не сама дружина, но охочие люди, которые там обитают, — прознав о нашем кличе, обязательно… узнав о том, что мы уже имеем в послужном списке победы над ордынцами, примкнут к нам.

Бродники… Вернее, их сородичи — берладники. Этих тоже жду. На Днестре и на Дону таких речных людей, своеобразных казаков XIII века, хватает. И теперь, когда во многом нарушены связи с русскими княжествами и тот же Киев собирает немногочисленные ресурсы, чтобы хотя бы прокормить свой город, но не выставляет продукты на продажу, должно быть, немало найдётся охотников повоевать за звонкую монету и, может быть, опять же — за оружие. Чтобы иметь возможность купить и пропитание в Латинской империи.

Так что время, как я считал, всё же во многом играет на нас. Но об этом нельзя утверждать с полной уверенностью. Мы не имеем разведывательных данных: может быть, монголам идёт такое мощное подкрепление, что все наши сборы или даже объединение всей Руси уже не поможет. Всё-таки у них мобилизационные ресурсы очень большие. Не у самих монголов, конечно, но среди покорённых ими народов остаётся немалое число воинов, которые будут вынуждены сражаться на стороне наших врагов.

Впрочем, то, что у монголов уж точно не по плану выходит поход на Русь, может сыграть свою роль и в том, что другие подумают о слабости своих хозяев и восстанут против них. Ну и то, если все же Бату-хан погиб, могут восстать и буртасы и хорезмийцы и грузины… многие могут использовать момент безвластия еще окончательно не сложившейся державы Западного улуса.

— Говори, — потребовал я, когда ко мне привели гонца из Половецкой крепости.

— Два приступа мы отбили. Снова в лесу нынче был бой: ордынцы хотели обойти крепость. Но всё отбили, хотя и пришлось тушить на деревянных частях крепости. Более пяти сотен полегло наших. Но ордынцев куда как более. Но они захватили одну гармату нашу: не считались ни с чем, шли на приступ — даже скорее не крепости, а кабы взять оружие, что извергает гром и огонь, — докладывал гонец.

Конечно же, ситуация не из лучших, когда оружие достанется врагу: ведь можно всегда сделать реплику. Её делать куда как проще, чем что-то выдумывать своё и вообще по нему иметь понимание: что с таких чугунных пушек можно убивать многих врагов.

Но я не проявил эмоций: случилось — значит, случилось. Если бы я был там, в Половецкой крепости, возможно бы и организовал контратаку. Но уверен, что монголы, которые осаждают твердыню при входе в лес, должны прекрасно понимать и готовить засаду на случай того, если защитники захотят отбить пушку.

А вот то, что полтысячи защитников полегло… Жарко у них там. Ведь это как бы не четверть от всех защитников крепости. И еще… Я же прав оказался, что загнал половцев в крепость. В полевом сражении все закончилось быстро. А так…

— Камнеметы били? Огонь метали? — спрашивал я.

— Да, говорю же тебе, многих, может и шесть-семь тысяч ордынцев побили.

— Волк жив? — спросил я.

— Я привёз его. Поранен он шибко. Сам сказал, что окромя ведуньи Веданы, никто его из лап смерти не вырвет. До последнего оборонял он гарматы, пушки те. Нашли после под завалами из порубленных соратников наших, чуть живой, думали, что преставится, но нет, держат его господь Бог и другие боги на земле нашей грешной, — отвечал вестовой.

То, что Волк ранен и, видимо, тяжело, — это плохо. Даже не знаю, оставил ли он после себя кого-нибудь более-менее толкового, кто смог бы пользоваться пушками. Да и, наверное, уже никто пользоваться не будет: выстрелов-то было ограниченное количество.

— Что монголы? Говоришь, что они многих потеряли? Но как думаешь, как говорят воеводы, что речёт козельский воевода Вадим? Мой старший сотник Мирон? Пойдут ли монголы на новый приступ? — засыпал я вопросами гонца.

— Просили меня передать, что если есть хоть какая возможность у тебя, воеводы, отрядить две-три сотни туда, то было бы справно. А ещё — что скоро закончится запас арбалетных болтов. Для малых болтов скорострельных на один бой и осталось…

А вот это было серьёзной новостью и проблемой. Да, конечно, основные запасы на Острове, но в Половецкую крепость было перевезено столько арбалетных болтов и стрел, что должно было хватить, по расчётам, не менее чем на месяц достаточно интенсивных боевых действий.

Это же какие штурмы у них были, что они отразили бой ценой в пятьсот человек, при этом расстреляли такое количество арбалетных болтов? Гордый воевода Вадим, а также и хан Кончак, скорее горделивый.

Видать, гордыня не должна была позволить им попросить полноценной помощи. Но уж если говорят… У нас пока тоже очень жарко. Хотя, учитывая то, как мы действовали и что ночью наворотили, может быть, как раз и выйдет, что на нашем участке войны будет затишье.

— Монголы! Монголы переговаривать хотят! — закричали с правого окончания береговой крепости.

— Дождись итогов наших переговоров, чтобы отправиться обратно. И готовь обоз с припасами стрел и арбалетных болтов, — сказал я, отпуская вестового.

Очень удивлён переговорам. Да, степняки обычно любят поговорить, но о чём нам разговаривать? Не предложат же они нам сдаться? Как-то это было бы глупо и просто: лишь потеряю время, когда буду переговариваться.

Но всё равно врага нужно всегда слушать. А ещё — доносить свои требования, чтобы он с ними жил, чтобы он с ними в голове своей воевал, и, когда будут первые поражения, чтобы он обращался к тому предложению, которое прозвучало ещё раньше.

Впрочем, у нас только одно предложение: они должны убраться!

Постоял, подумал. Я обещал Субэдэю, что отпущу его. А он дал мне слово, что воевать против меня не станет. И что, если будет дальше с каким ханом, и нужна будет помощь старика, так он будет проситься только лишь на войну с Китаем.

Я хотел, чтобы Великий богатур донес до Великого хана Угедея идею, что можно и договариваться с Русью. Мы можем пропустить их орды. Но с нами воевать — себе дороже. Пусть подумают, мало ли.

Поверил ли я Субэдею? Да нет, не поверил. Но, с другой стороны, я слишком много говорил с этим стариком и, может быть, убедил его в том, что монголам лучше бы забыть о Руси. А если им уж так сильно нужно пройти к тому самому Западному морю, то почему бы это не сделать? Более того, мы даже подготовили бы продукты питания и хорошие броды, чтобы пропустить монголов в Венгрию. За плату, конечно.

Между прочим, я сделал всё возможное, чтобы сами венгры узнали об этом. Зачем? А потому что западные страны по-любому сейчас ухмыляются и потирают руки, что русские города горят и Русь как политический объект прекращает своё существование.

А вот если будет прямая угроза тому, что монголы придут в Венгрию, то венгерский католический король обязательно обратится к папе римскому. И пусть бы они громили монголов. А если монголы немного погромят тех же венгров или ещё кого — в этом тоже есть определённая польза.

К венгерскому королю, вернее к половцам, которые у него прячутся, были отправлены гонцы от меня. Почему они не воюют? Ведь сейчас есть такая возможность, чтобы разбить. Не то войско у монголов, чтобы боятся их сорока тысячам половцев, сбежавшим в Венгрию.

А мне нужно время. Мне нужен хотя бы один год, чтобы монголы завязли в войне на Западе, имели с нами хоть какие-то соглашения, а потом я эти соглашения разорву. После можно перехватывать все обозы, которыми монголы будут отправлять награбленное к себе в степь. Да, это в какой-то мере бесчестно. Но я и близко не собираюсь думать о чести. Только лишь о прибыли и о том, чтобы сохранить государственность на русской земле.

Уже скоро я восседал на своём лучшем коне, в своей лучшей броне. Завывали от ветра перья на конструкции за моей спиной. А ещё была у меня маска с человеческим ликом — такая, которую впору носить в бою самому Великому хану. У монголов и была взята, а потом позолочена моим ювелиром. Произведение искусства, между прочим. И она пугала моих врагов. И защищала лицо, бывшее в моем доспехе раньше единственным уязвимым местом.

Нет, дело не в том, что я стал охочим до золота, потому украшаю свои доспехи тяжелым желтым металлом. Нет. Мне нужно было показать свой статус, продемонстрировать врагу, который много внимания обращает на одежду, что мы здесь не голодранцы, что мы облачены в доспехи так, как и сами монголы не могут позволить себе вооружаться.

На коне, на высоком — хотя рядом свита была на низких монгольских лошадях, — восседал неизвестный мне монгол. Уже то, что у него напоказ, поверх добротных доспехов, висела пайцза, да ещё и золотая, — говорило о многом. Передо мной никто иной, как хан, чингизид. Но я приблизительно знал, как выглядит Батый. И этот был явно старше хана, который должен был умереть, если всё-таки у Лихуна всё получилось, а сотник об этом сигнализировал.

Я подался чуть вперед. По правую руку от меня восседал на самом мощном коне, которого только нашли, великан Дюж. По левую был Лепомир. Воины знатного монгола, да и он сам, то и дело, явно нехотя и одергивая себя, поглядывали на Дюжа.

А на него невозможно было не смотреть, как и на меч, который был приторочен к седлу, как копье и был под стать хозяину, огромным. Так что психологический прессинг удавался. Пусть знают наших и понимают, что любой очередной штурм не обойдется без катастрофических потерь у врага. Пусть только попробуют убить великана, который еще и закован в лучшие доспехи.

А у монголов был культ большого человека и мощного воина.

— Ты убил брата моего, — первым начал разговаривать тот самый, с золотой штуковиной на груди. — Я должен убить тебя. Но мы можем договориться. Если я убью тебя, то мы уйдём с русских земель и я обещаю два года сюда не приходить. Убей себя сам, ради людей своих и земель своих, своих женщин и своих детей. И я уйду!

Монгол говорил с серьёзным видом. Он был уверен, что я должен пойти на эту сделку, то есть самолично убиться, чтобы на два года дать Руси передышку. Сперва хотелось посмеяться, а потом почему-то стало не до смеха. И задумку я понял.

— Переводи! — потребовал я от Лепомира, который был лучшим из толмачей во всём нашем войске. — Не думай, враг мой, что хитрость твоя сможет быть воплощена. Ты хочешь сделать меня слабым. И, если я не решился умереть во имя тех людей, которые идут за мной, во имя тех земель, за которые я сражаюсь, то люди посмотрят на меня как на слабого. Но я не глуп, и не стоит считать моих людей глупцами. Они поймут, что ты лишь хочешь ослабить нас. И никуда не уйдут монголы. Как же ты уйдёшь? Проиграв войну?

— Я готов поклясться нашей верховной богине. Я готов повторить эти слова в присутствии своих темников, — всё-таки продолжал знатный монгол гнуть свою линию.

Ну а я уже понял, кто передо мной: Орда. Старший сын Батыя.

Из того, что я знал, Орда выступал больше за политику своего умершего отца. А возможно, что Джучи за его своеволие и убили. В отличие от Батыя, своего сына, Джучи выстраивал империю, своё государство без особых притязаний на то, чтобы исполнить волю отца своего Чингисхана. Да, может, и не отца: там очень мутная история происхождения первого сына Великого хана.

И, вероятно, не потому, что сам Орда отдал первенство своему младшему брату, Батый стал командовать походом. Скорее всего, была интрига, в ходе которой отстранили Орду, как выразителя совсем другой политики, направленной чуть в большей степени на созидание. Хотя я не обманывался. Монголы пока еще воинственные даже в условиях, если они пробуют созидать.

И вот теперь, когда, по всей видимости, Бату-хан умер, власть даже без одобрения Угэдея, верховного хана, переходит к Орде. И он, по всей вероятности, хотел бы…

Почему-то на ум приходит тезис Иосифа Сталина: «Построить социализм в отдельно взятой стране». Быстрее построить монгольскую империю в отдельно взятом улусе. И не столько монгольскую, сколько полиэтничную.

Ну а может, ситуация проста: монголы поняли, что дальше с такими потерями и с такими поражениями они не смогут эффективно воевать на Руси. А ещё…

— У вас есть необходимость возвращаться в степь. Взять новых коней, накормить их свежей травой, подготовиться для нового похода. Может, ты решил готовиться два года, но потом всё равно напасть на Русь, ибо вряд ли ты будешь так лгать, при этом поминая верховную богиню. Но я отпущу славного багатура. Пусть он расскажет тебе, что я думаю об этой войне, — сказал я и сделал знак, чтобы сопроводили Субэдэя.

— Мне покорённый темник не нужен! — неожиданно сказал Орда.

Сам Субэдэй остановился. Он посмотрел в глаза хану. А потом…

Неожиданно и ловко, с такой прытью, что не подвластно многим молодым и тренированным бойцам, старик выдернул нож, висевший на поясе у одного из его охранников.

Я тут же потянулся за своим многозарядным арбалетом. Предполагал, что сейчас багатур вонзит этот нож в охранника. Но…

Великий багатур, верный пёс Чингисхана, уверенно и с улыбкой перерезал себе горло… и тут же завалился на обугленную землю.

Глаза Орды расширились. Да и я пребывал в шоковом состоянии. Однако уважение к этому великому воину, старику, который сделал для Великого хана столько, сколько никто из других монгольских военачальников, ещё больше у меня укоренилось.

И дай бог, чтобы таких великих полководцев, истинных воинов, у моих врагов было как можно меньше.

— Мы будем сражаться, и я убью тебя, — сказал Орда, резко развернул своего коня, ударил животное по бокам и рванул прочь.

— Тут ты и останешься гнить, — выкрикнул я вслед новому хану Западного улуса.