Русь непокоренная 4. Выход из тени

Глава 17

Половецкая крепость. Ее окрестности

6–8 июля 1238 года

Стоит признать, что мне показали, что есть на Руси полководцы, способные добиваться побед. Ну кроме тех, кто уже со мной в команде. Вылазка Василько Константиновича оказалась не просто успешной — она стала подлинным триумфом.

Отряд князя сумел пробить монгольский заслон, и сделал это стремительно и слаженно. Причем степняков ударили рыцарским ударом. Русичи прорвались сквозь вражеские ряды, словно клинок сквозь тонкий холст, и вышли на соединение с торками и охочими людьми из Киева, Чернигова, Переяславля и других городов.

Монголы попытались обстрелять их из луков, осыпая стрелами с флангов, но в этот самый миг подоспели половцы. Отряд из четырёх сотен конных лучников мгновенно развернулся в боевой порядок и ответил градом стрел. Их залпы были точны и часты — степняки знали толк в перестрелках на открытой местности. Ну а монголам, чтобы ответить, нужно было перестроиться. Так что попались они в ловушку, которую часто сами делали для своих врагов.

Свист стрел, выкрики команд, ржание коней. В итоге, когда завязалась эта дуэль между степными народами, русичи и торки смогли спокойно и без потерь зайти в крепость. И лишь после этого начались серьёзные мероприятия: нужно было размещать людей, нарезать участки обороны, составлять графики. Много организации, которая заняла весь день, а еще и полночи.

Крепость, рассчитанная на оборону, не могла вместить всех. У торков было немало коней, да и самих воинов оказалось куда больше, чем предусматривал первоначальный расчёт строившейся твердыни. Но мы не растерялись. В спешном порядке, всего за два дня, были возведены дополнительные укрепления в лесу: насыпаны валы, выкопаны рвы, устроены засеки и сторожевые посты.

Наша крепость увеличилась, пожалуй, не менее, чем в три раза. Благо, что из Острова подошли обозы с инструментами и инвентарём — топорами, лопатами, кирками, верёвками и гвоздями. Дело спорилось очень быстро, и куда исчезла вся та тревожность и усталость, что буквально ещё недавно навалилась на защитников!

Конечно, оборонительная линия была так себе, а по фронту напротив монголов, так и вовсе за ночь что накопали, за тем и укрылись. Но все же лучше, чем ничего. Да и при таком стоянии мы успеем построить может и еще одну крепость. И в целом, время играло теперь уже на нас. Вот, к примеру, в Остров прибыли два отряда воинов, блуждавших после поражения Юрия Всеволодовича под Владимиром. Они пришли служить единственному выжившему Юрьевичу, Владимиру.

Так что были предпосылки к увеличению нашего воинства. А вот монголам вряд ли скоро пришло бы подкрепление. Орда откатился. А эти, что стоят напротив Половецкой крепости, по сути ведь обречены. Ну если только не повернут и нее пойдут грабить, например Новгород-Северский, или другие города.

— А не привиделось ли вам, что монголы то ли устали, то ли воюют без должного усердия? — спросил я, когда все командиры — а это, даже по самым придирчивым подсчётам, больше двадцати сотников, старших сотников и воевод — собрались в главной избе крепости.

— Есть такое, — сказал козельский воевода Вадим. — По первой воевали они люто.

Места за столом не хватило, поэтому некоторые стояли, прислонившись к бревенчатым стенам. Было очень душно — дым от лучин, дыхание множества людей, запах пота и кожи от доспехов создавали тяжёлую, густую атмосферу. Но этой духоты никто не замечал, потому что все радовались тому, сколь много командиров собралось под нашими знамёнами, скольких воинов они привели с собой.

Оборона крепости теперь казалась делом решённым. Но нужно было думать уже о другом: как снять осаду и самим попробовать перейти в наступление. Я хотел предложить несколько диверсионных действий: внезапные вылазки, поджоги обозов, захват «языков», но не успел и рта раскрыть.

— Мне доложили, что взяли «языка», как ты, воевода Ратмир называешь таких, — отозвался старший сотник Мирон. — Вот и узнаем у монгольского сотника, почему они такие вялые.

За время осады крепости Мирон сумел добыть себе достаточного уважения и авторитета, чтобы иметь право голоса и говорить раньше, чем даже князь — единственный представитель официальной власти на нашем собрании, Василько Константинович.

— Язык, конечно, скажет, что случилось, — кивнул я. — Но, думается мне, что сведения о том, что мы убили Бату-хана, дошли до наших врагов.

Тишина. Можно было бы даже сказать, что гробовая тишина воцарилась в тесной избе. Казалось, даже пламя лучин замерло, боясь потрещать. Удивительно, что никто из тех воинов, которых я привёл, до сих пор не проболтался о том, что случилось при обороне Острова. Между прочим, это мне весьма понравилось. Не думал я, что для всех собравшихся это будет таким откровением, что предводителя монголов в этом походе удалось убить.

Василько Константинович разгладил ладонью бороду — или то, что от неё осталось: трёхнедельная щетина покрывала его щёки и подбородок. Было удивительно, что этот князь вообще бреет бороду. Но, видимо, привычка к тому, что на лице должно быть много растительности, никуда не ушла — он машинально провёл рукой по воздуху рядом с подбородком, словно приглаживая несуществующие пряди.

— У монголов подчинение начальнику и родственникам Чингисхана — это безусловное правило, — произнёс князь медленно, взвешивая каждое слово. — Это то, что их сплачивает. Что заставляет вести себя по наряду, подчиняться приказам без вопросов. А я уже понял, что, почитай, не осталось никого из чингизидов в войске. Только Орда, который увёл остатки монголов…

— А ты, князь, разве не знал, что Бату-хана убили? — спросил я.

— Такие досужие разговоры были. Да не верил я. Как его убить? У него более тысячи только телохранителей. А вот сейчас отчего-то и поверил, — нахмурился Василько. — Ордынцы пропустили нас, не стали заманивать в ловушки, дали соединиться, хотя знают, что крепость им теперь не взять. Но может, здесь что-то ещё… Что-то, чего они опасаются. И из-за чего могут уйти скоро.

Он нахмурил брови, явно размышляя.

Мы собирались обсудить много вопросов — продовольствие, распределение дозоров, подготовку вылазок, возможность переговоров с половцами, — но почему-то никаких серьёзных конструктивных решений не было возможности принять.

Все ждали сведений. Для людей было важно, случилось ли действительно в стане врага что-то такое, из-за чего может резко повернуться вспять эта война. И мы начнём действительно побеждать — атаковать, а не только обороняться.

А за стенами крепости, в степи, монгольские всадники медленно разъезжали вдоль линии обозов. Их флажки едва шевелились на ветру, а сами они казались задумчивыми, будто уже не верили в победу. И это давало нам надежду. Они не высматривали возможности для атаки, они следили за тем, чтобы мы не вышли неожиданно на вылазку. Поменялись ролям, кто хищник, кто дичь.

И только примерно через час Мирон, покинув наше собрание, вернулся со сведениями. И был он крайне озадачен — лоб его пересекали глубокие морщины, а в глазах читалась тревога.

— Монголы знают о том, что Бату убит, — начал он негромко, обводя взглядом собравшихся. — Но они уже готовы присягнуть Орде, чтобы продолжать войну. И не только смерть предводителя смутила их. Есть и другая причина: из Киева выдвинулось войско. Князь Черниговский Михаил Всеволодович и князь Галицко-Волынский Даниил Романович ведут свои дружины, а с ними — Киевское ополчение.

По залу прокатился гул. Многие возликовали — кто хлопнул ладонью по столу, кто воскликнул: «Слава!» Ведь теперь становилось очевидным: мы можем дать генеральное сражение и иметь большие шансы победить в нём.

Но радовались лишь те, кто не задумывался о политической составляющей дела. А она была сложна и коварна, как змеиный лабиринт. Обсуждать её на Военном Совете, в таком кругу людей, было нельзя — слишком многие здесь имели свои интересы, слишком многие были связаны клятвами и родовыми узами. А кто и чисто за деньги воевал.

Так что собрание прошло бурно, но серьёзных решений принято не было. Как дальше действовать — пока не решили. Хотя одобрили мои предложения провести две ночные атаки небольшими отрядами: пошевелить монголов, не дать им спать, а по возможности сжечь какое-то число их юрт и кибиток и, конечно, кого-нибудь убить.

Противника необходимо психологически дожимать — до той стадии, чтобы, когда начнётся сражение, монголы уже не притворно побежали от наших отрядов, а делали это, ведомые страхом, без оглядки, бросая оружие и знамёна.

Есть у каждой армии, войска, государства предел прочности. У монголов он велик, но не абсолютный. Может надлом случился? Хотелось бы верить.

— Что думаешь, князь? — обратился я к Василько Константиновичу, — пришли ли твои дальние родичи, дядьки твои, чтобы помочь нам или лишь власть свою показать?

Вопрос, конечно, каверзный. Но почему-то мне казалось, что Василько Константинович не должен пылать особой любовью к Всеволодовичам, дядьям своим. Да он и сам не раз высказывался на тему того, как неоднократно посылал запросы черниговскому князю, да и киевскому Ярославу, чтобы те направили свои дружины на помощь Владимиру.

В первый раз хоть удосужились ответить, что пока не имеют такой возможности. А на следующие призывы и вовсе перестали отвечать.

— Думаю, что вольницу твою, да и мою тоже, решили князья подчинить себе, — ответил князь Ростовский, хмуро глядя в стол. — И уж точно они поделили Русь в своих думах, ещё до победы. Вот, придут, помогут побить ордынцев, а после заявят права и на земли и на добычу, и на нас.

— Насколько крепка твоя клятва на кресте князю Владимиру Юрьевичу Московскому? — спросил я прямо и жестко.

Василько подскочил, схватился за эфес своего меча. В тот же миг показали свою лояльность мне другие приглашённые на эту тайную беседу: Мирон, воевода Козелька Вадим, прибывший буквально несколько часов назад Евпатий Коловрат. Все они выпрямились, положили руки на рукояти оружия, демонстрируя, что готовы унять Ростовского, если тот вздумает действовать опрометчиво.

— Не следует меня обвинять в том, что я клятву преступаю! — резко ответил князь, но явно сдерживая гнев.

— Хорошо, — сказал я, задумавшись. — Поставлю вопрос иначе: друзья они нам или тоже враги, которых разбить следует?

Молчание. Тяжёлое, густое. Да, выступать против конкретной власти, против князей — это не то же самое, что идти в бой с ордынцами. Но, думается мне, именно эти князья могут разрушить всю нашу стратегию. И все достижения, добытые нами в боях, пойдут прахом.

И тогда на Руси вновь разгорится междоусобная война. Снова русские земли ослабнут, станут лёгкой добычей для любого, кто пожелает их забрать. Захотят ли эти князья, чтобы в Северо-Восточной Руси правил единственный выживший князь — Владимир Юрьевич? Или захотят себе эти земли забрать?

— Князь Черниговский, когда отказал в помощи, — нарушил все договорённости, — произнёс воевода Козельска Вадим, его голос звучал твёрдо, как сталь. — Он перестал быть старшим для нас. Оставил в лихую гадину. Поэтому, если все вместе, но не только лишь один Козельск, который не выдержит, я буду против князя.

— А что до Даниила Романовича, — продолжил Вадим, — который, как коршун, прибыл поживиться мертвечиной, то нет в том никакой чести. И не князь он мне, а враг. И бежал он когда-то под Калкой, нарушив все обеты.

— Мне нужно встретиться с князьями, — сказал я решительно.

— Нет! Только не тебе! — резко возразил Евпатий. — Случись что, так никто с князьями, как и с ордынцами не справится.

Да, и я так же думал. Может, это в какой-то степени головокружение от успехов, хотя успехи… Столько добрых воинов уже под моим началом погибло! Но если меня не станет, всё может развалиться. А мы только побеждать начали. У нас амбары и склады полны дорогих товаров, есть серебро для найма людей. Куда мне в лапы к зверю?

— И тебе нельзя идти, Евпатий, — вмешался Мирон. — Помнит ещё князь Черниговский, как ты у него людей охочих и даже часть дружины увёл. Не простит.

— Я пойду! — вырвался Василько. — Я их племянник, Михаил Всеволодович — мой дядя. Всяко слушать меня Черниговский станет.

Я подумал и кивнул:

— Так тому и быть. Ежели они монголов бить пришли, а не власть свою ставить, то будем бить вместе. В ином же случае мы подчиняемся князю Владимиру Московскому.

— А я и мои бродники ни перед кем не склонимся, — заявил атаман бродников Бронимир. — Но уговор о службе с Владимиром — иного нам не нужно. Уговор, как с вольными людьми, но не княжими.

Пусть так. Но я подумал, что после войны и с бродниками решать нужно. Да и в конце концов, мне-то они присягали. Выходит, что через меня и Владимиру. Впрочем, если выйдет так, что бродники станут нынешними казаками с обязательствами выставлять воинов, так можно даровать им определенную свободу.

— Ты? Что делаешь ты здесь, князь Ростовский? — удивлённо вопросил Михаил Черниговский, вглядываясь в лицо племянника.

Василько Константинович не стушевался под тяжёлым взглядом дяди:

— Я здесь, дядька, чтобы спросить тебя: что делаешь ты здесь и зачем привёл свою дружину?

Михаил искренне изумился:

— И с чего ты решил, что вправе задавать мне вопросы? В каком городе ты будешь княжить? Ты берладник, без стола своего. Ты отринул великое княжение, когда мог взять по праву. А сам, словно верный пёс, служил Юрию. А других дядьев своих и знать не желал. С кем же ты водил дружбу? Может, с этим самозванцем Ратмиром?

— Ты можешь так говорить со мной? Тот, кто на помощь Козельску не пришёл, то Вщиж ордынцам сдал! — резко, с надрывом, почти кничал Василько. — Говорили, что русские города должны стоять друг за друга, но ты ничего не сделал. Не пришёл и на помощь брату своему Юрию, хотя по старшинству должен был встать рядом с ним. Ты нарушил клятвы.

Князь Ростовский вываливал правду-матку без оглядки — слова лились потоком, обнажая давние обиды и взаимные упрёки, копившиеся годами.

— Не тебе меня осуждать, — холодно ответил Михаил, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. Он уже приготовился отдать приказ своим охранникам вязать непокорного племянника.

Отчего-то Михаилу Всеволодовичу Черниговскому всё же нужен был явный повод — какое-то резкое действие со стороны Василько, чтобы открыто проявить своё истинное отношение. Он и знать не желал ни о каких Константиновичах. Кто они для него? Племянники? Да, но родство это было уже «третьей водой на киселе». В мире князей сила уже значила больше крови. За каждым дядькой должна стоять мощь, способная удержать земли и внушить другим страх перед посягательством. А если силы нет, то нет и права владеть уделами.

Именно так Михаил смотрел на своего племянника, особенно в свете борьбы за Северо-Восточную Русь и Владимирское великое княжение.

— Ну же, Василько, яви свою волю! Будь более расторопным, чем тогда, когда вёл дружину Владимирскую на Калку, — упрекнул Михаил с явной издёвкой в голосе. — Нападай на меня медлительный владимирец!

Эти слова ударили Василько в самое сердце. Всю жизнь ему придётся жить с тем, что когда-то, во время княжеского съезда, где постановили совместно бить монголов, он слишком медленно вёл владимирскую дружину к месту сражения.

Но он лишь исполнял волю старшего — своего дядьки, великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича. И даже после смерти Юрия Василько не намерен был выдавать эту тайну, чтобы не запятнать память героически погибшего князя и его сыновей — всех, кроме Владимира.

Василько выдохнул, внезапно ощутив странное спокойствие. Он понял, что Михаил провоцирует его, но не решается схватить просто так, без повода, чтобы потом иметь возможность оправдаться перед другими князьями.

«А Даниил Романович наверняка задумается, — мелькнуло в голове у Василько. — Если Михаил так обращается с родным племянником, чего ждать от него галицко-волынскому князю, который и вовсе в дальнем родстве?»

— Ладно, садись и успокойся, — наконец произнёс Михаил, указывая на лавку, которую вместе со столом всегда перевозили для удобства князя в походах. — Я оставлю за тобой Ростов. Присоединяй к нему также Унжу и Городец. Но ты же понимаешь, что для этого должен сделать? Такие земли в кормление за просто так не дают.

Василько догадался, чего хочет его дядька. Все намерения были ясны, как день.

— А ты понимаешь, что если сейчас нападёшь на меня и на всех, кто давал клятву мне, то на Руси не останется силы, способной выбить ордынцев? Или ты это сделаешь? Но и ваших совместных сил с князем Даниилом Романовичем недостаточно! — резко ответил Василько.

— Разве это твоя забота? — усмехнулся Михаил Всеволодович. — Я оставляю за тобой Ростов. Ты пойдёшь туда и не будешь совать нос в мои дела. Можешь даже не являться, когда мне понадобится дружина, пришлешь воинов с тысяцким. Живи, плодись и размножайся, как Господь нам завещал.

Это была прямая насмешка, едва прикрытая благочестивой фразой. Жизнь, которую описывал Черниговский, годилась для купца или ремесленника, но никак не для князя, особенно такого, кто ещё недавно водил полки в бой.

Но Василько не вспылил. Он решил сыграть в игру, где победит тот, кто останется более сдержанным.

— То есть, дядька, ты мне предлагаешь поступать так же, как делал сам? Сидеть в своём тереме, смотреть, как степной враг убивает людей, которые клялись тебе в верности и которых ты обещал защищать? Хорошо же ты сидел в Чернигове! Может, рукодельничать научился?

Хлёсткий звук пощёчины разорвал воздух — звонкая оплеуха обрушилась на левую щёку Ростовского князя.

Мгновением позже тяжёлый кулак Василько встретился с челюстью Михаила Черниговского.

Князь-дядька упал с лавки, нелепо раскинув руки и задрав ноги. Тут же на Василько навалились охранники Михаила — четверо дюжих дружинников. Они прижали его к полу, но князь Ростовский не сдался без боя. Те немногие воины, что Василько взял с собой на переговоры, вступили в схватку и успели убить двоих охранников, прежде чем их обезоружили.

Пролилась кровь — алая, яркая, она пятнала доски пола, напоминая о том, как хрупка грань между словом и делом.

— Будь ты проклят, тот, кто начинает войну усобную, когда враг топчет русские земли! — кричал Василько, сплевывая кровь.

Когда Михаил пришёл в себя и Ростовского уже связали, черниговский князь поднялся, отряхнул одежду и подошёл к племяннику. Он начал бить его — не для того, чтобы научить разуму, как говорил, а, чтобы отомстить за позор. Ведь его ближние люди видели, как он упал, как дрогнули его колени. И теперь он избивал Василька до полусмерти, желая стереть следы своей слабости.

Удары сыпались один за другим, но в глазах Василько не было страха — только горькая усмешка. Он понимал: эта ссора — лишь начало. Междоусобные распри, старые обиды и борьба за власть могут погубить Русь не хуже ордынского нашествия. И если князья не научатся договариваться, то никакие дружины не спасут русские города от гибели.

Он видел тех людей, что сейчас переломили хребет монголам, он верил в них, но не в этого труса, который запыхался бить племянника.