Русь непокоренная 4. Выход из тени

Глава 9

Половецкая крепость

20–24 июня 1238 года

Мы успели. Всё-таки монголы не такие уж и быстрые в своём передвижении. Может приходили на Русь они и налегке, но сейчас сильно обрюзгли. Ведь не бросишь же награбленное? А везти ценности на стойбища, как оказалось, и не без нашего участия, опасно. И это был еще один значительный эффект от той дерзкой операции, когда мы разграбили и частью сожгли, считай что и большой степной город.

Ордынские огромные обозы и стада замедляли войско, заставляя двигаться размеренно, словно исполинская змея, ползущая по степи. Да, мы успели лишь передовым отрядом, который состоял из трех тысяч ратников. Но, подойдут и другие, монголы в днях трех отсюда, большая часть моего войска в одном дне.

Обоз нам пришлось послать сильно южнее, чтобы уже потом всё то, что мы взяли у монголов — оружие, припасы, даже трофейных лошадей, — переправить по реке к Острову. А ещё обозники должны будут предупредить всех бродников, чтобы они успели подойти к месту одной из решающих битв. Иначе могут опоздать — и тогда наша тщательно продуманная стратегия рассыплется, как карточный домик.

Я обходил всё ещё строящуюся крепость, с крайним скепсисом посматривая на возведённое сооружение. Нам не хватает чуть больше месяца, чтобы превратить этот проход в лес, ведущий в направлении острова, в настоящую цитадель — такую, что была бы похожа на ту крепость, которую экранизировали когда-то во второй части трилогии «Властелина колец».

Там всё было сделано из камня, монументально и незыблемо, а у нас, конечно, основным материалом была древесина. Но мы же знали, что дерево неплохо горит, так что земляные валы, высокие насыпи, должны были сильно уменьшить эффект обстрела укреплений огненными снарядами. Валы и рвы — здесь они были особо глубокие, вырытые до глинистого слоя, чтобы не осыпались.

Ведь нужно как-то противостоять монгольским камнемётам, а их у врага хватало. Впрочем, камнемётов как раз хватало и у нас. Пусть не столь мощных, но вполне способных нанести урон. И не только нынче на камнеметы надежда.

— Стреляли? — спросил я, рассматривая пушку.

Нет, я её видел ещё раньше, когда отлили… переплавили… отлили… Вот так забавлялись, пока я не решил, что лучшее враг хорошего и не стал замахиваться на те же самые шуваловские единороги, которые в XVIII веке поставили русскую артиллерию на самые передовые позиции в мире.

Нужно было начинать все же с более простой конструкции. Вот потому наши пушки — это армадины небольшого калибра, может в два фунта, или ближе к трем.

Из этого орудия, но по всему видно, уже пробовали стрелять — на дуле остались следы копоти, а вокруг царил запах сгоревшего пороха. Хотелось бы проверить хотя бы визуально, нет ли трещин и возможных поломок. Но на вид было всё целым: чугунное тело пушки блестело в лучах закатного солнца, а лафет, хоть и грубо сколоченный, выглядел надёжным.

Да, наше орудие никак нельзя было назвать отличной пушкой, если сравнивать с артиллерией конца XVIII века, ведь тогдашние мастера создавали настоящие произведения искусства, лёгкие, точные, дальнобойные. Но уверен, что если сравнить с теми пушками, которые использовались в XV веке, то наша вполне годная. Даже, пожалуй, одна из лучших в своём роде.

Вылили мы свои пушки из чугуна, причём с большим запасом прочности, чтобы не взорвались при выстреле. «Свиного железа» у нас накопилось ну очень много. Потому изделия вышли исключительно тяжёлые: даже одно орудие, которое достигало полутора метров в длину, приходилось тащить сразу восьмерым мужикам или же передвигать исключительно на тяге волов.

Каждый раз, глядя на эти махины, я думал: «Сколько же сил и времени ушло на их создание! И сколько ещё уйдёт, чтобы научиться использовать их по-настоящему эффективно?» И был не совсем прав. Неожиданно, но последовательность действий запоминали русские ратники.

А еще наши артиллеристы, так уж получалось, были из молодежи. И они старались, ведь это шанс для юноши выделиться, получить статус, посвататься к хорошей девушке. Да и молодой мозг намного более восприимчив к новинкам.

Мы тут новаторы такие, что на несколько столетий вперед продвинулись. Была у нас даже и картечь — грозное оружие ближнего боя. Железные шарики скрепляли воском, создавая смертоносные заряды.

В каждом таком заряде было не менее двадцати шариков для дальней картечи (они разлетались широким веером, сея панику и смерть), а также пятьдесят шариков для ближней картечи, способные пробить даже плотные ряды пехоты.

Начальная скорость полета картечи такова, что на триста шагов пробивает два деревянных бревна диаметром в тридцать сантиметров каждое. Так что одного врага пробьет насквозь, второго глубоко ранит. И то, если на них будут доспехи. А так и троих выкосит один шарик. Во всех смыслах убийственное оружие.

Вот только нужно было всё это ещё не один раз опробовать — проверить дальность до метра, рассеивание, силу удара. Времени не было, а порох представлял исключительную ценность: каждый его фунт мог решить исход битвы.

— Заряжай! — сказал я твёрдо, и к орудию тут же поднесли, бережно, как сокровище, слепок из воска с железными шариками.

Бойцы привычно пробанили дуло, засыпали порох, утрамбовали пыж, начали проводить другие манипуляции — все движения были отточены до автоматизма, хотя в глазах некоторых мелькал страх перед этой новой, непонятной силой, заключённой в металле.

— Готово! — радостно воскликнул Волк, хлопая ладонью по лафету.

Почему именно этот парнишка стал главным нашим артиллеристом, я так и не понял. Может, какая-то врождённая предрасположенность у него есть, или же просто не боится того, чего боятся другие. Ибо, как мне докладывали, многие воины сторонятся артиллерии, теряются перед её грохотом, некоторые не могут запомнить последовательность действий. А Волк будто рождён для этого дела: спокоен, расчётлив, внимателен к мелочам.

Мотивирован неимоверно. Ведь еще недавно он стал возвышаться по социальной лестнице нашей общины. Но приходили новые люди, опытные, статусные, и Волку, как и другим подросткам, которые уже чувствовали себя значимыми, приходилось мириться с лидерством прибывших. Теперь этим парням выпал шанс всех за пояс заткнуть, показать Кузькину мать.

— Я сам! — сказал я, забирая длинный, трёхметровый пальник у парня.

Все, кто находился вокруг, постарались отойти от меня подальше — кто на пару шагов, кто и вовсе за вал укрылся. Некоторым было стыдно за их трусость, и я видел, как краснеют их лица, как они отводят глаза. Другие так и вовсе не считали зазорным проявлять малодушие в таком деле. Я не осуждал их: страх перед неизвестным естественен.

Вот и я рассчитывал на то, что даже самым смелым монголам будет не зазорно испугаться нашего «чудо-оружия». А ещё я знал, что у этого степного народа очень много суеверий, связанных именно с громом и молнией.

Ходила даже легенда, что когда Чингисхан объединял монгольские степи под своим началом, то проигрывал бой своему двоюродному брату. Но тут начался гром, засверкали молнии, и многие бойцы пали на колени, начали молиться. И победил Чингисхан лишь потому, что смог поднять большинство своих воинов и направить их в атаку.

«Так, может, и в этот раз монголы станут на колени, — думал я, глядя на пушку, — а мы будем ходить между ними, зевая от скуки, и перерезать глотки этим врагам Руси…»

Мечты… мечты…

Неожиданно затряслись колени. Я ощутил истинный страх — такой, что чуть было не выронил из рук пальник. Ладони вспотели, дыхание перехватило, а в голове пронеслось: «А если не сработает? Если порох отсырел? Если ядро разорвёт ствол?» Пришлось взять небольшую паузу, глубоко вдохнуть, выдохнуть, собраться с мыслями и отринуть всё ненужное. В конце концов, на меня смотрят мои соратники, и от моего спокойствия зависит их уверенность.

Твёрдой рукой поднёс горящий пальник к затравочной полке…

— Ба-бах!

Не успел я открыть рот, как громыхнуло так, что заложило уши, а землю под ногами будто качнуло. Меня, да и всех собравшихся, кто был метрах в пяти от пушки, стал обволакивать густой дым от сгоревшего пороха — едкий, чёрный, с запахом серы.

Я почему-то рассчитывал, что увижу, как полетит картечь, но не видел даже собственных рук, да и не слышал ничего, кроме звона в ушах. Лёгкую контузию получил. Или даже нелёгкую: голова кружилась, перед глазами мелькали чёрные точки.

Лишь минут через двадцать, когда вернулся слух, а голова стала немного меньше шуметь, я смог снова говорить.

— Докуда бьёт дроб? — спросил я у Волка.

— Дальний заряд бьет на семьсот шагов, ближний без рассеивания на триста шагов бьёт, — чётко докладывал Волк.

Он-то успел и рот открыть, и уши ладонями прикрыть. Предусмотрительный малый. Или уже можно говорить, что опытный?

Что-то мы сделали не совсем то, что планировали. Нет, то, что картечь летит на вполне приемлемое расстояние — хорошо, даже отлично. Но грохот стоит слишком уж отъявленный, такой, что все ближайшие бойцы будут получать контузию, выбывать из боя. А это значит, что нужно искать способ защитить своих людей. Или же менять тактику применения артиллерии…

Впрочем, нужно придумать какие-нибудь беруши, или даже наушники придумать, чтобы защитить уши наших артиллеристов от оглушительного грохота. Тогда негативный эффект для здоровья пушкарей будет послабее, а бойцы сохранят боеспособность.

— Сколько зарядов есть? — спросил я, оборачиваясь к Волку.

— На три гармады по шесть зарядов, — похвалился Волк, видимо, не до конца понимая, что это крайне мало для серьёзного сражения.

— Впрочем, это намного больше, чем ничего, — кивнул я, стараясь не выдать беспокойства.

Сразу три пушки были установлены по фронту — там, где ожидается наибольшая опасность при штурме. Стояли они на земляном укреплении, которое должно было выдержать натиск, если уж монголы доберутся до стен. А они непременно доберутся, в этом сомнений не было.

Так что был очень большой риск: в случае нашего поражения это оружие достанется врагу. И я не сомневался, что монголы, восприимчивые к новым технологиям, не преминут освоить артиллерию — и уже бить ею по русским городам. Эта мысль заставляла сердце сжиматься: нельзя допустить, чтобы наши же пушки громили родные стены. Но враг так или иначе но узнал бы о новом оружии. А там и догадался бы, что к чему. Не такая уж и сложная наука, если знать, как все это работает.

Выстрел пушки по выставленным мишеням был спровоцирован ещё и тем, что я продолжал обрабатывать сознание старика. Субэдэй был в моей свите — я таскал его по всем укреплениям, показывая, что мы здесь настроили. Рисковал, конечно, в случае, если вдруг ему удастся сбежать… Но его охраняли столь плотно, что вряд ли это было возможно.

Но важно другое — я хотел показать монгольскому военачальнику, что сопротивляться Руси не стоит. Что нужно пробовать как-то договариваться. Иначе монголы потеряют столько силы в борьбе с нами, что их продвижение на Запад окажется бессмысленным, некем наступать будет. Должен понимать Субэдей и другое…

До половины всего монгольского войска — это и не монголы вовсе. Бурштыны, эрзя, хорезмийцы… Да тут такая солянка со степных народов, и не только, что и не перечислить. И на чем держится покорность этих инородцев в войске монголов? Что их хозяева крушат всех и вся.

А будет так, что начнут терпеть поражения?.. И было же такое. Не так, чтобы быстро и безболезненно для себя монголы покорили Волжскую Булгарию. И тогда были моменты, когда из состава ордынцев уходили некоторые иноплеменные отряды.

Я подготавливал почву для переговоров с ним, осторожно намекая на возможные выгоды союза или хотя бы нейтралитета.

Ведь я отчётливо понимал, что даже если мы победим эту рать, которую привёл Батый, мобилизационный ресурс монгольской империи отнюдь не исчерпывается. Они сейчас воюют на два или даже на три фронта — и хватает воинов везде. Просто могут заключить мирное соглашение с тем же Китаем, перенаправив сюда все тумэны, что задействованы на том фронте.

И тогда Русь вновь столкнётся с огромным войском, да ещё и более опытным, ведь монголы будут знать, чего от нас ожидать, и обязательно подготовятся к противостоянию.

«Так что, может, лучше договориться и перенаправить монголов, скажем, в Венгрию? — размышлял я. — Пускай бы там воевали, истощали свои силы, пока мы будем приводить в порядок русские земли и готовиться к новому противостоянию…»

— Нужнец больша снега огня, — сказал Хун Ли, так же бывший в свите и участвовавший в артиллерийском проекте.

— Нужно… и займись этим. А всем такой наказ от меня: строительство не прекращать даже ночью! — отдал я очередной приказ и обвел взглядом всех своих людей. — У нас неделя, не меньше. А башни не достроены. Направить нужно кого-нибудь в Торческ и поторопить клобуков с выходом. В Муром… Прознать, как там бабы наши, ну и поторопить муромскую дружину. Ещё раз послать за помощью к Михаилу Всеволодовичу Черниговскому! В Гомель пошлите людей. Там же были охочие, которые…

— Прости, воевода, перебил тебя, но не поспел сказать я… Из Гомля, из Турова и Речицы, Чечерска идут охочие люди. Они были в Киеве. Их задержал Ярослав Всеволодович… — сказал Мирон.

Посмотрел на него. Ничего ему не сказал, но уверен, что он понял. Мы с ним уже поговорили о том, что нужно как можно больше людей из дружины Ярослава Всеволодовича переманивать на свою сторону. Ну и о том, что теперь он ответственный за то, чтобы киевские охотники стали пополнять наши ряды. Вон, Коловрату как-то удалось до тысячи Черниговцев привлечь. Уверен, что в Киеве и того больше людей будет, что воевать захотят. Тем более, когда в городе начался лихой период «междукнязья».

Нужно было еще поговорить с Владимиром Московским. Ведь дружинные ратники — народ особенный: служить мне они вряд ли захотят, если только нужда не припрёт. А вот перейти на служение другому князю, особенно если пообещают им хорошее жалованье и добычу, — это вполне реально. И такой князь у меня был… Ну или я у него, тут тоже не такой уж и простой вопрос.

Четыре дня мы работали не покладая рук. Монголы, странное дело, не спешили. Казалось, что на месте стоят, но проходили в день по четыре-пять верст и все…

Ну это же нам на руку. Вот и получалось, что о0дни воины трудились над возведением оборонительных линий — копали рвы, насыпали валы, укрепляли частокол. Другие в это время тренировались и обучались защищаться: отрабатывали взаимодействие друг с другом, распознавали все те сигналы и знаки, которые необходимо будет подавать при сражении.

Я много уделял внимания разработке системы знаков и сигналов. Всё ещё убеждён, что возможность управлять боем и быстро реагировать на изменение обстановки во время сражения — это тот козырь, который упускать нам никак нельзя.

Тем более, что монголы частично это умеют делать — в этом они превосходят многие армии современности. Их конные отряды слаженно маневрируют, мгновенно реагируют на команды, передаваемые через флажки и горны.

Но… из головы все никак не выходило, почему так медленно идет Орда. Мы прекрасно знали, где находится сейчас Бату-хан. Знали мы и о том, сколько он ведёт с собой ратников. И это тоже сильно смущало. На каждом военном совете звучал один и тот же вопрос, который и открывал наше совещание:

— Почему у Батыя только двадцать пять тысяч воинов?

Но на этот вопрос мы ответить никак не могли. До поры…

Звон трёх колоколов, сигнализирующих о тревоге, ударил по нервам так резко, словно я только что находился рядом с пушкой и она выстрелила.

Это, скорее, был психологический момент, чем действительно я физически ощутил такие громкие звуки, но сердце ёкнуло, а тело само рванулось в действие.

Моментально поднявшись с кровати, а только-только начинался рассвет и небо едва серело на востоке, я выскочил из избы, которую облюбовал для своего проживания. Вокруг уже все суетились: хватались за оружие, бежали на точки сбора отрядов.

У каждого подразделения было своё место, куда они должны прибежать, как только раздастся звук тревоги. И уже потом, цельными подразделениями, под командованием своих командиров, воины должны выдвигаться на стены нашей крепости или около неё.

— Что происходит? — спросил я у Дюжа, который пробегал мимо.

— Не зна… — отвечал он, разводя руками и явно не находя слов.

Я даже успел порадоваться, что услышал новые слова от своего воспитанника. А кроме него возле моей избы никого и не обнаружил. Но вокруг бегали люди, суетились, слышались отрывистые команды, лязг металла, топот сапог по утрамбованной земле.

Да, у меня был тоже свой пункт, на который я должен был прийти, когда начнётся сражение. Это была каменная башня, расположенная не на самом острие, не в системе крепостных стен, а чуть подальше. Предполагалось, что это будет тот самый наблюдательный пункт, штаб, откуда я смогу координировать оборону. Туда я и направился, когда меня перехватил Андрей Колыванович.

Я был удивлён его здесь увидеть, так как старший сотник был отправлен на Остров, чтобы там продолжать работу и подготавливаться к возможному противостоянию. Хотя разведка так и не выявила, действительно ли монголы идут ещё и на Остров… На севере от нас и вовсе активность монголов сошла на нет. И большой караван с бабами и детьми не встретил никого на своем пути.

— С юга взяли Береговое, — ошарашил меня новостью Андрей. — Поднимаются частью на кораблях, частью вдоль берега. Их много. Может, два тумэна, может, и больше.

— Вот, значит, куда делись остальные монголы, — сказал я, сжимая кулаки.

А ведь я подобное предполагал, отправлял даже разъезды, чтобы они смотрели подходы ордынцев с севера к Острову. Но никаких данных, что монголы идут той дорогой, не было.

— Получается, что они прошли по большой дуге, чтобы выйти к Береговому и уже оттуда, с юга, откуда мы не ожидаем их нападения, идти на Остров, — сделал я умозаключение.

Отнюдь не радостная мысль. Ведь понимал, что если Береговое взято — а, скорее всего, так оно и есть, — то значит, что я потерял не менее двух сотен человек, производство, запасы… Я же за них отвечаю.

Перехитрили, значит, монголы. Видать, хорошо их разведка сработала, а вот наша проворонила.

— А Броды? — спросил я про столицу речных людей.

— Многие сбежали оттуда и на лодьях пришли в Островное. От них и прознали. Но были и те, кто предал, дал ордынцам свои лодьи, чтобы не палили монголы Броды, — сказал Андрей.

Ну что ж… вот она, уже настоящая война, в открытую, без тени и лукавства.