Русь непокоренная 4. Выход из тени

Глава 21

Гомель.

15 февраля 1239 года.

Тяжелая медвежья шкура хранила густое, сонное тепло, надежно отгораживая кровать от утренней стылости гомельского терема. В узкое слюдяное оконце уже пробивался серый, невыразительный свет раннего зимнего утра.

Я лежал на спине, заложив руки за голову, и вслушивался в ровное, тихое дыхание женщины рядом. Танаис. Моя темноволосая степная красавица, которую я упрямо, по-домашнему называл Таней. Она спала, уткнувшись носом мне в плечо, разметав по льняной наволочке тяжелые смоляные пряди. От нее пахло полынью и чем-то неуловимо теплым, родным. Я осторожно, чтобы не разбудить, поправил сползший край шкуры, укрывая ее обнаженное плечо.

Здесь все еще шкуры! Ха! Да мы скоро заполним Русь добротными шерстяными одеялами. Мануфактура на Острове уже принимает в товарных объемах шерсть. Благо, что монголы согнали колоссальное количество овец и баранов к Волге. Вот… стрижем, а прядильный, самолетного типа, станок, производит много… очень много тяжелой шерстяной нити.

Еще один товар, да такой, что и не посчитать, сколько денег способен принести. Ну или даже не денег, но достаток, уют в жилища, теплую одежду русичам. Пока не насыщу внутренний рынок, не продам никому.

Зима… Как же она разительно отличается от той, которая была, казалось вот-вот недавно. Эта зима полная надежд, веры в будущее. И с этой верой многие передряги, которые в прошлую зиму казались чем-то немысленным, сложным, невозможным, сейчас воспринимается как лёгкая прогулка, несущественные неурядицы, которые обязательно преодолеем. Жилья нет? Так столько кибиток от монголов взяли, хоть всю Русь на них катай по просторам равнин и лесным дорогам. Еда? Так и ее много. А нет, то коней монгольских избыток. И пусть русские не ели конину. Придет нужда…

А здесь, в Гомеле, было на удивление тихо, сытно, уютно, хотя город сейчас напоминал растревоженный муравейник. Съезд. Великий княжеский съезд, на который уже стягивались правители со всех уцелевших земель, их спесивые бояре, суровые дружинники и, что самое главное, митрополит.

Здесь и сейчас, в этих бревенчатых стенах, должна была решиться судьба будущего устройства Руси. Никакой войны. Только политика, торги, угрозы, союзы и попытки склеить то, что едва не разлетелось вдребезги. Хотя… нужно будет повоевать, так мы готовы.

Мой главный козырь лежал на столе переговоров незримо, но весил больше, чем все княжеские печати вместе взятые. Нет, не один козырь, их много. Я готовился к этому собранию, имел предварительные договоренности, с кем вообще можно было договориться. Но не обязательно все будет легко.

Память услужливо подкинула картинку недавнего прошлого. Волга. Свинцовая, холодная вода, в неожиданно холодном августе. Пришел циклон злой и температура снизилась как бы не на все двадцать градусов. Три дня прошло, а ответа от хана Орды все не было. И нужно было показать силу.

Тем более, что этого требовало наше пополнение. Голодное до побед, решившее, что пришло поздно, когда хребет монголам был сломлен. Ну а я что? Ладно… Разработали операцию, осуществили.

Как же грамотно тогда сработала наша сборная солянка… Булгары, тяжелая аланская конница и верткие половцы. Мы не стали рубиться с монгольскими туменами в честном поле, мы ударили по самому больному — по их логистике. По обозу, который скопили монголы такой, что не могли остатками своего войска его охранять. Лакомая цель, самое то, чтобы обогатиться и заполучить дополнительные ресурсы для восстановление разрушенных городов и для выкупа русичей из рабства.

Я до сих пор помнил истошный крик верблюдов и ржание степных лошадей, когда мы раскатали их колоссальный обоз. Тысячи телег, юрты, награбленное добро, рабы, кузни — вся эта огромная, ползучая база обеспечения летела в кровавую грязь под копыта половецких коней. Аланы резали охранение методично, без эмоций, как мясники на рынке, загоняя остатки туменов прямо в Волгу. Армия, которой нечего жрать и негде чинить оружие, перестает быть армией. Монголы перестали быть армией.

Это было прагматично, грязно и невероятно эффективно. Именно та резня на Волге застолбила за мной право сидеть в Гомеле во главе стола, как доверенное лицо князя Владимира Московского.

Но одно дело — разбить внешнего врага, и совсем другое — заставить гордых, упрямых князей смотреть в одну сторону. И главная головная боль сейчас пульсировала на севере.

Я прикрыл глаза, мысленно разворачивая перед собой карту. Торжок. Ключ к Новгороду, важнейший торговый и стратегический узел. И там сейчас сидит он — князь, к которому я испытывал пиетет. Но Александр Ярославович вряд ли сейчас решает сам. Бояре…

Так Торжок брать на щит, или всё же Александру не останется выбора, как поклониться? Сам придет?

Мысль была сухой, как бухгалтерский отчет. Военное решение напрашивалось само собой. Отправить пару тысяч закаленных в степных стычках ветеранов, подтащить пороки, выбить ворота и показать всем остальным князьям, что бывает с теми, кто упирается.

И нет, я, впечатлённый некоторыми данными из истории моего прошлого мира, считаю, что терять такого деятельного управленца, как Александр Ярославич, не стоит.

Это была бы колоссальная растрата кадрового ресурса. Александр — фигура уникальная. Жесткий, умный, харизматичный. Человек, способный держать в железной узде торгашескую новгородскую вольницу и выстраивать сложнейшие дипломатические схемы. В той истории он стал Невским, спас северо-запад и заложил основы выживания. Убить его сейчас в бессмысленной стычке под стенами Торжка — значит лишить будущую империю одного из лучших ее губернаторов.

Хотя он сейчас ещё очень молодой. Но, наверное, именно молодость и является причиной его категоричности. Или там играют больше бояре?

Ему двадцать с небольшим. Возраст максимализма. Для него приехать в Гомель и признать мое главенство сейчас — равносильно личному оскорблению, потере лица перед своей дружиной. Он мыслит категориями воинской чести, а не государственной выгоды. Он закусил удила и готов превратить Торжок в крепость-смертник, лишь бы не сгибать шею.

Таня тихо вздохнула во сне и теснее прижалась ко мне, закинув теплую ногу на мое бедро. Я машинально погладил ее по гладкой спине.

Мне нужно переиграть мальчишку политически. На этом съезде, когда прибудет митрополит, я должен создать такую конфигурацию власти, при которой сопротивление Александра станет не геройством, а глупостью в глазах его же собственных бояр. Нужно отрезать Торжок экономически, перекрыть торговые пути с юга, пустить слух о союзе с Литвой… Сделать так, чтобы купцы сами пришли к Ярославичу и вежливо попросили его съездить в Гомель.

Брать город на щит мы не будем. Я сохраню этому упрямцу жизнь и город, даже если для этого придется вывернуть наизнанку всю дипломатию Руси.

Во дворе терема захрустел снег под тяжелыми сапогами стражи, забрехала собака, послышались приглушенные голоса. Гомель просыпался. Съезд начинался. Пора было вставать и идти строить государство. Небось Владимир встал уже, упражняется. Его рука, которую потерял молодой князь, была рабочей. И теперь ни дня он не проводит, чтобы не тренировать вторую руку. Слышать не хочет, что князю не так важно владеть мечом, как словом, разумом.

Новгород… тоже кость в горле. Казалось, что и Новгороду ничего не оставалось сделать. По сути сейчас Новгородская республика, оставшись без князя, вынуждена просить о помощи. Но кто же им эту помощь даст, если они будут настаивать на сохранении своей республики.

А в устье Невы тем временем уже намереваются высадиться шведы. Разведка доносила об этом исправно, хотя, по правде говоря, шпионом быть и не требовалось, чтобы добыть эту информацию. Свеи, опьяненные собственной безнаказанностью, в открытую на всю Балтику трубили о том, что по весне придут на кораблях и заберут эти земли себе.

С другой стороны угрожающе активизировались датчане, мертвой хваткой вцепившиеся в Ревель. А там же, совсем неподалеку, нависая над Псковом дамокловым мечом, уже собирали свои закованные в сталь полчища крестоносцы, усиленные отрядами ливов и латгалов.

Северная Русь будет захлебываться кровью и стонать, если не склонит голову и не признает верховную, абсолютную власть Владимира. Да, я прекрасно понимал: это предельно жесткая позиция, которая, возможно, не так уж и красит новую власть, претендующую на безоговорочное главенство во всех русских землях.

Но будем честны — если не сломать их упрямство прямо сейчас, то другого исторического шанса для создания централизованного — или хотя бы относительно монолитного — государства на Руси больше не представится. Нас просто сожрут по кускам. Усобицы возобновятся, на удивление быстро. И опять по тому же сценарию. И булгары отпадут и марийцы с мордвой. А при сильной власти, все они жить станут в новой державе.

К тому же, над всеми нами по-прежнему висел липкий, парализующий страх перед повторным нашествием монголов. Орда отступила, но не исчезла.

Есть сила у нас, между тем. Те, кто уже победил Степь. Мои нынешние союзники — булгары, чьи отряды я благоразумно не стал расформировывать, — оставались серьезнейшей опорой моей армии. Половцы, торки — вся эта беспокойная степь до сих пор не слазила с седел, чувствуя запах добычи и большой силы.

Но я смотрел вперед. Придет время, когда напряжение спадет, внешняя угроза ослабнет, и они расслабятся. И вот тогда, если над ними не будет стоять сильной, непререкаемой княжеской — а по сути уже царской — власти, они неминуемо начнут строить козни и вспоминать о своей былой самостоятельности.

Отмахнувшись от этих тяжелых мыслей, я вышел из своей горницы в коридор просторного рубленого терема. Это здание я временно делил с Евпатием Коловратом и другими своими ближайшими соратниками. Жили, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Впрочем, у каждого из нас была своя комната — достаточно просторная и светлая горница, а большего для походно-политической жизни и не требовалось.

Гомель для своего времени был городом весьма внушительным — около сорока гектаров, что по древнерусским меркам вызывало уважение. Но для того, чтобы провести здесь беспрецедентное, грандиозное собрание всех власть имущих людей русских земель, этого оказалось катастрофически мало.

Но в том же Киеве я не хотел собраний. Киев нынче не мать городов русских. Москву будем возрождать. И там пройдут главные торговые пути, ну если только не считать Крыма, где обязательно появится русская торговая фактория.

Пришлось развернуть колоссальную стройку. Ну да мы это уже умели. Нагнали тысячи рабочих со всей округи, и буквально за каких-то два месяца город вырос чуть ли не вдвое. Новые срубы сожрали все доступные твердые пустоши, упершись своими окраинами прямо в непролазные топи. Дальше начиналось сплошное болото.

Добраться сюда по суше, не переломав ноги лошадям, можно было разве что со стороны Чернигова — там пролегал вполне приличный, наезженный сухопутный тракт. Зато река Сож, будучи частью огромного Днепровского бассейна, идеально подходила для массовой переброски людей и масштабной торговли.

К слову, о болотах. Учитывая, что гомельские топи скрывали в себе богатейшие залежи железной руды, я уже наметил поставить здесь как минимум шесть высоких штукоуфенов. Благодаря моим усилиям и знаниям, на Руси очень скоро появится столько качественного железа, что мы сможем без проблем заковать нашу тяжелую пехоту в латные доспехи.

Впрочем, прагматичная часть моего разума тут же одернула: на данный момент такое дорогое вооружение нам, пожалуй, было не особо-то и нужно. Хватало и кольчуг с пластинчатой броней.

Куда важнее была экономика. Если на грядущем съезде мы сумеем договориться и прекратим резать друг друга, я планировал развернуть в Гомеле — да и в других городах — мануфактуры по производству бумаги, льняной ткани. И, что еще перспективнее, наладить зеркальное производство. Спрос на хорошие стеклянные зеркала в Европе сейчас только рос, превращаясь в золотую жилу. Нет у них лучших зеркал, чем наши.

Те же ушлые генуэзцы, падкие на роскошь, были готовы за одно качественное зеркало в серебряной или золотой оправе предоставлять мне в наем сразу две сотни своих прославленных стрелков!

Еще бы. Конечно, немало итальянских арбалетчиков полегло в мясорубке с монголами, но те наемники, что остались в живых, сорвали невероятный куш. При дележе трофеев я не скупился. Особенно много нам досталось от огромного монгольского войска прекрасного холодного оружия. Забавно, но трофейные композитные степные луки до одури понравились итальянским арбалетчикам — хотя, казалось бы, стрелки из арбалетов и лучники должны были на дух друг друга не переносить. Но убойную силу рогового лука генуэзцы оценили мгновенно.

Пройдя по коридору, я толкнул тяжелую дверь и вышел на открытый балкон-гульбище, вдыхая морозный воздух. Взгляд тут же упал на застывший во льдах Сож.

Наверное, в этом городе еще никогда за всю его историю не собиралось столько людей. По речному льду, чернея сотнями движущихся точек, непрерывным потоком шли обозы и сани. Прибывали делегации. Приходили и купцы на торги. Вся Русь знала о том, что в Гомеле нынче много небедных людей будет. И всем захочется хорошо есть, пить, одеться.

Смотреть на это без ироничной усмешки было сложно. Каждый уездный правитель счел своим долгом приволочь за собой не менее сотни вооруженных бойцов — исключительно ради пафоса. А Смоленский князь так и вовсе расстарался, притащив с собой две сотни гридней. Как будто бы, если здесь вдруг начнется заварушка, в Гомеле не найдется моих ветеранов, которые за полчаса порубят всех этих нарядных смолян в мелкую капусту.

Отдельного внимания заслуживали шатры на окраине посада. Литва. Они прислали своих представителей по моему личному приглашению. Приехали, чтобы поприсутствовать на собрании русских князей и из первых уст услышать жесткую волю объединенной Руси.

Сейчас Великого княжества Литовского как такового в природе еще не существовало. Было крепкое Новогрудское княжество, были разрозненные земли, контролируемые суровыми вельможами и соратниками амбициозного князя Миндовга. Но до создания большого, единого литовского государства было еще далеко. По истории, которую я помнил, это должно было произойти чуть позже. И пока они не объединились, мне нужно было диктовать им свои условия.

Но главным препятствием на данный момент оставался смоленский князь Святослав. В отличие от многих, он не только не проиграл своих битв, но в одной из стычек даже умудрился побить монголов. Этот локальный успех невероятно раздуло его гонор и придал веса в глазах остальных.

Мое сердце еще не настолько обуглилось, я еще не стал настолько черствым, чтобы принимать жестокие решения совершенно просто, без внутренних моральных терзаний. Но математика власти неумолима: если Святослав все-таки не поклонится Владимиру, то эту княжескую династию придется либо вырезать под корень, либо отправлять в глухую ссылку.

— Я изначально хотел приберечь место царского посадника в булгарских землях для Александра Ярославича, но, по всей видимости, предложу его Святославу. Если, конечно, он окажется достаточно умен, чтобы пойти на сделку, — негромко поделился я своими мыслями с подошедшим Евпатием Коловратом.

— Проще, чтобы Святослав не доехал до Смоленска, — сказал Евпатий.

И я об этом подумал. Но вслух такие слова произносить не стал. Вот только от генуэзцев был доставлен такой яд, что убивает не сразу и можно смерть спутать с сердечным приступом. И найти предателя в окружении князя без проблем.

— Хочешь, я сделаю?

— Нет, — ответил я боярину.

С ним я мог говорить почти обо всем. Евпатий был абсолютно своим человеком. В большую политику и во власть он не лез, но второго такого лихого, авторитетного воеводы на всей Руси сейчас было не сыскать — даже после того, как многие проявили себя в мясорубке с монголами.

В этом заключалась его главная ценность. Смущало меня, да и многих других, лишь одно: Коловрат оставался откровенным, упертым язычником. Впрочем, прагматика брала свое — он отнюдь не чурался носить на могучей груди православный крестик. А порой, когда того требовал политес, даже осенял себя крестным знамением и захаживал в церковь. Делал он это, разумеется, не для спасения души, а исключительно из политических и дисциплинарных соображений.

Ближе к обеду, когда бледное зимнее солнце перевалило за зенит, началось то, что в своей голове я привычно окрестил «установочной конференцией». Первое большое собрание власть имущих людей раздробленной Руси.

— Все знаете вы меня, — говорил Владимир, которому и следовало начинать сложный разговор. — По чести править буду. И сыну своему об том накажу. И отцом нареку на венчании моем на царствие и с Александрой Брячиславовной.

Ну отцом — это уже лишнее. А так… Да, со всех сторон обкладывали смоленского князя. Полоцкая княжна Александра, ставшая в иной реальности женой Александра Невского, нынче сосватана за Владимира Юрьевича. И Полоцк, считай, что наш, царский. Посадника там ставить царь будет. А ведь Смоленск облизывался и на Полоцк и на Витебск.

Молчание… Все ждали дальнейшего развития. И тут сказал я…

— Как писал еще преподобный Кирилл Туровский, и как гласит «Слово о полку Игореве»… — мой голос разносился под высокими сводами специально выстроенного в посаде громадного терема. — Только когда разрозненные силы земли русской объединились в один кулак, у нас получилось выгнать монголов! Сама Богородица, покровительница земли русской, дала нам в руки новые знания и те ремесла, которые уже сейчас приносят много серебра и небывалых богатств всем землям, что войдут в наше новое, единое царство…

Я говорил жестко и уверенно. Все условия для того, чтобы диктовать свою волю, были выполнены. Мы разбили злейшего врага, который намеревался стереть русских людей в пыль. И прямо сейчас моя армия — огромная, спаянная кровью сила — не распущена по домам. Она тренируется. Она готова в любой момент поучаствовать в православном крестовом походе на псов-рыцарей, которые всё глубже загоняют свои занозы в северные русские земли.

Но все присутствующие здесь князья и бояре прекрасно понимали и другое. Эта же самая сила, закаленная в боях с Ордой, способна играючи сместить любого несогласного князя. В этом и заключался мой главный, недвусмысленный кнут. А еще ходили легенды… я сам их пустил по миру, что оружие у нас есть, да такое, что бегут монголы и все, кто увидят его. И ведь мало в чем не правы.

Однако были и пряники, с которых я благоразумно начал разговор. Я обещал им процветание, и эти слова не были пустым звуком. Все уже знали о той колоссальной торговле, которую мы развернули с генуэзцами. Знали, что к ней активно подключаются осколки Византийской империи и жадная до прибыли Венеция. Это был залог того, что на русские земли полноводной рекой хлынет серебро.

Более того, я прямо здесь, в Гомеле, уже начал чеканить собственную, стандартизированную монету идеальной формы. Секрет крылся в новом станке — винтовом балансирном прессе, изобретение которого в моем прошлом мире принадлежало англичанам века эдак из восемнадцатого.

Завершая свою речь, я четко обозначил все плюсы нашего союза и предельно откровенно, глядя им в глаза, озвучил минусы. Им придется поступиться своим суверенитетом. Придется забыть о лествичном праве и перейти к жесткому майорату — наследованию земель только старшим сыном, чтобы прекратить бесконечное дробление государства.

Когда я замолчал, в большом тереме повисла тяжелая, звенящая тишина. Слишком многое им предлагалось отдать. Слишком многое предлагалось взамен.

— Церковь сие великое начинание поддерживает всемерно. Будьте благоразумны, князья, — разорвал тишину густой, властный бас митрополита Киевского и всея Руси Иосифа.

С ним я плотно поработал еще осенью. Заручиться безоговорочной поддержкой Церкви было жизненно необходимо. Именно священники сейчас с каждого амвона, во всех храмах вещали о победе над монголами как о чудесном явлении Богородицы и ее святом покровительстве моим начинаниям. Придумать более мощную, всепроникающую пропаганду в тринадцатом веке было просто невозможно. Народ истово молился, язычники стали забывать системно ходить на капища.

И мне было чем задобрить Иосифа.

— Я выстрою новый, величественный храм в самом Константинополе, если ты, владыка, всемерно поддержишь мои дела перед князьями, — пообещал я ему на той тайной осенней встрече. — Мы заберем Царский город у латинян и поставим василевса, на которого ты укажешь.

Словами дело не ограничилось. Митрополиту в казну было передано столько чистого серебра и золота из отбитого монгольского обоза, сколько не имел в своих подвалах ни один, даже самый богатый русский князь. А в довесок я передал церковникам часть новых технологий, лично познакомив Иосифа с моим главным инженером-мастеровым Властом. Тот уже умел работать с кирпичем, с цементом и бетоном.

Митрополит свой выбор сделал. И теперь его голос гирей упал на чашу моих весов. И, похоже, что деваться иным больше некуда. Но… нужно было срочно развивать систему дворянства, чтобы опираться на нее. Царю придется испомещать своих подданных и тогда никакой князь не пискнет. Не будет у него силы пищать.

— Помиж собой ссоры не потерплю боле, — меж тем распылялся владыко. — Всех призываю пойти латинских лицарей бить и стать единым целым, чтобы и ордынцев рвать в клочья и папистов.

И было видно, что князья не хотели быть отлученными от церкви. Выгонят же с насиженных мест. Так что все у нас получится. России быть!