Русь непокоренная 4. Выход из тени

Глава 19

Половецкая крепость.

10 июля 1238 года.

Схватка неумолимо превращалась в кровавую свалку. И пусть своим первым, яростным ударом мы выкосили немало ордынцев, становилось ясно, что ждать осталось недолго. Скоро они оправятся от шока, соберутся с силами и, опираясь на свое подавляющее численное превосходство, начнут нас попросту давить.

— Два протяжных! — выкрикнул я приказ, который сигнальщик тут же безошибочно продублировал нужной конфигурацией флажков, а до этого протрубил рог.

Это означало, что пора переходить ко второй фазе сражения. И это было именно НАШЕ сражение, потому что отныне оно должно было идти исключительно под мою диктовку.

Повинуясь сигналу, конные отряды русичей и союзных половцев начали слаженно выходить из боя, разрывая дистанцию. Монголы лишь изредка бросали им вслед стрелы — видимо, решили, что натиск отбит и непосредственная опасность миновала.

Но это не было паническим бегством под защиту крепости, как бы на это ни надеялся враг. Русичи и наши союзники остановились в чистом поле, шагах в четырехстах от твердыни. Выстроившиеся плотной стеной конные воины надежно перекрывали монголам обзор, не давая им понять, какое именно «угощение» мы готовим им на обед. Будем считать, что кровавый завтрак для ордынцев уже состоялся, и он пришелся им явно не по вкусу. Мы же свой строй сохранили и проигрывать не собирались.

Русские воины, оторвавшись от преследователей, всем своим видом показывали, что перегруппировываются и прямо сейчас готовят новый таранный прорыв. Подобные лобовые сшибки были вполне в духе здешних средневековых сражений — прямолинейных и жестоких. Враг думал, что понимает наши намерения. Но я-то не был человеком Средневековья, пускай и начал уже обрастать в этой суровой эпохе прочными корнями. Мои методы кардинально отличались.

Вскоре ордынцы, собрав немалые силы в единый кулак и подтянув уцелевших после первой стычки тяжелых всадников, устремили жадные взгляды на медленно выстраивающуюся русскую конницу. На это и был расчет. Враг должен был увидеть заманчивое «окно возможностей» — шанс нанести мощный, сокрушительный удар по еще не готовому к бою, не восстановившему монолитный строй противнику.

Всё выглядело так, будто мы крайне уязвимы. Тем более, если бы сейчас наши конные отряды дрогнули и попытались отступить в лес или попасть в крепость, неизбежно возникло бы страшное столпотворение. Ударить в такую сгрудившуюся массу тучами стрел или смять ее тяжелыми копьями — для ордынцев было бы милым делом.

И наша конница, повинуясь очередному реву рога, действительно дрогнула. Всадники стали расступаться, уходя в сторону крепости и огибая ее по краям, чтобы скрыться на опушке леса. Ловушка начала захлопываться. Ордынцы, почуяв легкую добычу, сорвались в атаку и были уже близко. Так близко, что впору было бы поднимать щиты, но мы намеренно медлили, подпуская их максимально близко.

Четыреста шагов… Триста…

— Труби! — что есть мочи выкрикнул я.

Над полем брани тут же взвился пронзительный, резкий звук сигнального рога. Моментально — пехотинцы в засаде наверняка уже извелись от ожидания — бойцы с силой потянули за толстые веревки. И словно из-под самой земли перед несущейся лавой начали стремительно вырастать массивные деревянные щиты.

Из замаскированных ранее траншей горохом посыпались бойцы, на ходу подставляя под эти импровизированные стены крепкие бревна-подпорки. У монголов еще оставалось время отвернуть, сломать строй и уйти в сторону. Но то ли большинство грамотных десятников и сотников мы уже выбили в первой сшибке и раньше в успешных вылазках, то ли степняки настолько обозлились, что готовы были на полном скаку сокрушать любые преграды — ордынцы, ослепленные яростью, неслись прямо на внезапно выросшие щиты.

Двести шагов… Передние ряды врага, наконец осознав масштаб угрозы, попытались развернуть коней, задние тоже что-то заподозрили, смешивая строй.

Самое время. Я резко отмахнул рукой.

— Бах! — истошно рявкнула пушка, выплевывая во врага смертоносный рой железной картечи.

Тут же над нашими головами с жутким гулом засвистели обломки скал и глиняные горшки с горючей смесью — это из-за крепостных стен ударили по пристрелянным квадратам камнеметы. Одна пушка, конечно, не способна была полностью выкосить наступающую лаву, хотя брешь в первых рядах врага картечь пробила страшную. К тому же там, где стояло орудие, щитов не было — их только сейчас торопливо поднимали пехотинцы. И в этот же миг в дело вступили лучники. Они нещадно били навесом, отправляя в небо тучи стрел и совершенно не боясь промахнуться: скученность накатывающейся ордынской конницы была сейчас просто идеальной для расстрела.

Оглушительный грохот пушечного выстрела, а следом — беспощадный удар с небес огнем и камнями, заставляли терять самообладание даже не столько людей, сколько их скакунов. В животных взыграл древний инстинкт выживания. Как ты боевого коня ни учи, как ни пришпоривай, но, если он внезапно видит прямо перед собой глухую стену — он на нее не пойдет. А наши поднятые из траншей щиты образовали именно сплошную стену. А тут еще и огонь, грохот…

Да, если бы ордынцы ударили в щиты всей своей многотонной лавой разом, подпорки бы жалобно хрустнули, и деревянная преграда была бы сметена в щепки. Вот только перепуганные насмерть животные совершенно не хотели становиться живыми таранами и грудью проламывать тяжелые доски.

И всё же маховик атаки был слишком тяжел. Часть монгольской конницы по инерции прорывалась вперед. Обезумевшие кони, намертво зажатые напирающими сзади рядами, не имея возможности ни остановиться, ни свернуть, вынужденно шли напролом…

— Рог! — резко скомандовал я.

С высоты своей позиции я уже видел, что несколько отрядов тяжелой русской конницы успели перестроиться. Пусть они и не выстроились классическим клином, но выровняли плотную линию, готовясь атаковать монголов и взять их на копья. Я посчитал, что именно сейчас настал тот самый, идеальный момент, который заставит наших врагов окончательно отказаться от попыток лобового тарана.

С одного фланга Евпатий Коловрат, с другого — Мирон, начали стремительно разгонять свои двухсотенные отряды, чтобы взять ордынскую лаву в клещи. Хотя снова численность ударных конных отрядов русичей не шла в сравнение с той тьмой врага, на которую собирались обрушиться витязи.

Степняки быстро оценили наступающую с боков опасность. У страха глаза велики, а поднятая пыль не позволяла оценить число русских конных. Прозвучала гортанная команда, и ордынцы, словно вода по руслу, хлынули в единственное свободное пространство — ровно туда, где мы и ожидали их с нашими главными сюрпризами.

Русские ратники ударили по уже отворачивающим монголам. Те, в свою очередь, решили использовать свою излюбленную, проверенную веками тактику: ложно откатиться в сторону, разорвать дистанцию и начать методично расстреливать тяжелую русскую конницу из луков прямо на скаку. И всё бы у них непременно получилось, если бы мы заранее не предусмотрели именно такой вариант развития событий.

Я еще раз бросил напряженный взгляд в сторону Лепомира. Сейчас он казался невероятно сосредоточенным и мужественным. Он смотрел на разворачивающееся внизу сражение злыми, охочими до вражеской крови глазами. Если наша задумка сработает, то этот перелом — исключительно его заслуга.

В эти заряды ушел наш последний порох. Мы соскребли подчистую всё, что было на складах, и даже пустили в дело не до конца созревшую селитру, наспех сцедив ее из селитряных ям. Прямо здесь, в полевых условиях, ее выпаривали и смешивали с серой и углем. Так что этот маневр был грандиозной ставкой ва-банк — мы выложили на стол наше самое разрушительное оружие победы.

Приказ на подрыв фугасов должны были отдать Лепомир и я. В эти секунды я даже перестал обращать внимание на локальные схватки: на то, как русские ратники добивают не успевших отойти монголов, как им на помощь выдвигаются спаянные десятки наших копейщиков и арбалетчиков, выборочно разящие врага и прикрывающие конницу… Я неотрывно смотрел только на Лепомира.

И вот он вскинул руку и резко опустил ее вниз.

Взрывы произошли не сразу. Требовались долгие, мучительные секунды, чтобы огонь по прокопанным в земле канавкам добрался до зарытых бочонков с порохом и до скрытых луж, обильно залитых остатками нашей горючей смеси. Ее у нас оставалось ровно на один полноценный залп из десятка камнеметов. Так что ставка на один, этот бой.

— Бах! Бах! Бабах! — один за другим с чудовищным грохотом рванули фугасы.

Земля содрогнулась. Ослепительное пламя мгновенно перекрыло обзор, безжалостно сжигая человеческие тела и коней, вынужденно служивших этому степному злу. Следом в воздух поднялись тонны земли и густой пыли, превращая поле боя в непроглядный ад, в котором совершенно невозможно было разглядеть, что именно там происходит.

Но исход был очевиден. Монголы, которые секунду назад разворачивались в седлах, чтобы дать слаженный залп из луков по нагоняющим их русичам, резко передумали это делать.

Даже у хваленой храбрости степняков оказался свой предел. Их выжившие остатки дрогнули и обратились в паническое бегство. Причем ужас охватил не только тех, кто находился непосредственно в огневом мешке — зашевелились и резервы в монгольском лагере. Они посчитали за лучшее немедленно удрать с того проклятого места, где сами боги карают степных воинов ревущим пламенем и громом из-под земли.

Обезумев от страха, часть монголов бросилась бежать в сторону лагеря тех самых русских князей. И хотя до этого момента княжеские дружины предпочитали отсиживаться в стороне, сейчас было видно, что они полностью изготовились к бою. И да, теперь эти стервятники, князья, пришедшие и стоявшие в стороне, вполне могли ударить всей своей немалой мощью в спину деморализованного, сломленного врага, обрушиться на монголов. Того самого врага, от одной поступи которого у этих же самых князей поджилки тряслись еще час назад.

Все наши конные — по крайней мере те, у кого была возможность на ходу сменить уставшего коня на свежего — с гиканьем устремились в погоню. Это был уже не бой. Это началось беспощадное избиение, кровавая жатва, густо завязанная на слепой мести.

Многие наиболее отчаянные ратники — кузнец Аким, сотник Алексей и десятки других — даже не имея под рукой лошадей, бежали вперед пешими, наперевес со своим грозным оружием. Они рвались добить подранков, навсегда счистить с русских земель эту едкую коросту.

Останавливать воинов я не собирался. Даже мой юный, но огромный воспитанник, широко и размашисто шагая по полю, уже успел найти свою жертву и щедро раскрасить лезвие пламенного меча багровым узором чужой крови.

Я быстро спустился со своей смотровой площадки, вскочил в седло и поскакал туда, где продолжала свою войну моя жена. Танаис со своим многочисленным отрядом заняла позицию на расстоянии полета стрелы от эпицентра взрывов. Она хладнокровно осыпала стрелами тех немногих раненых ордынцев, что пытались выползти из чада и спастись бегством, лично помогая каждому из них поскорее встретиться со степной богиней смерти.

— Танаис, всё! Возвращайся! — рявкнул я тоном, не терпящим никаких возражений. — Теперь и без тебя справятся.

Я и без того физически ощущал, как седеют мои волосы на висках от одного лишь осознания того, что моя жена находится в самой гуще этой кровавой мясорубки.

Оставив свое охранение и взяв с собой только два десятка проверенных бойцов, я спешно вернулся в крепость. Мне предстояло немедленно привести себя в порядок, облачиться в свои лучшие, парадные доспехи и без промедления направиться в стан русских князей.

Вскоре я так и сделал. С ударным отрядом в пять сотен закованных в сталь ветеранов — которые, к слову, были весьма недовольны тем, что я выдернул их из столь увлекательной охоты на бегущих ордынцев, — я прибыл к объединенному лагерю Михаила Всеволодовича Черниговского и Даниила Романовича Галицкого.

Не знаю, что именно повлияло на то, что на подступах к шатрам меня встречали восторженные возгласы простых русских ратников. Может, сработали подметные письма, которые мои люди щедро раскидали по их лагерю минувшей ночью. А может, на них так подействовала эта грандиозная победа, за которой они вынужденно наблюдали со стороны. Ведь они послушались своих трусливых князей и так и не вступили в бой, хотя я до последнего рассчитывал, что в их рядах найдутся смельчаки и дерзкие сотники, которые плюнут на приказы и поведут свои дружины к нам на помощь.

Я шел впереди своего отряда и, словно тяжелый ледокол, взламывал плотное построение личных дружинников русских князей. Люди расступались. Я слышал, как кто-то из старших командиров истошно кричал, требуя сомкнуть ряды, остановить нас и не пропустить к шатрам. Но их не послушали. Значит, сработала моя пропаганда! Информационная война и здесь, в суровом XIII веке, играла огромную, порой решающую роль.

Я подошел к самому большому княжескому шатру. Лишь здесь меня всё-таки заставили остановиться: дорогу преградили более двух сотен отборных гридней, направив в нашу сторону заряженные луки и арбалеты. Впору было бы развернуться и уйти, чтобы не начинать бессмысленную бойню со своими же соплеменниками, но мой отряд уже не был одинок.

Мало того, что в хвост моей колонны по пути смело пристраивались киевские ополченцы и ратники из других земель, так еще и бóльшая часть нашего победоносного войска, закончив кровавую забаву с преследованием монголов, прямо сейчас зловещим стальным кольцом стягивалась вокруг княжеского лагеря.

Подавляющего численного перевеса над объединенными дружинами у нас пока не было. Но у нас был другой, куда более важный перевес — моральный. Мы твердо верили в то, что делаем. Мы только что на их глазах разбили в пух и прах огромное войско непобедимых монголов, заставив тех позорно бежать и испытать животный страх, который степным воинам ранее был попросту неведом.

— Я буду с тобой! — вдруг пробасил один из воинов, шагнув из расступившихся рядов ополчения. Судя по богатому пластинчатому доспеху, это был человек высокого ранга.

Он решительно подошел ко мне и громко представился:

— Я — воевода Дмитр. Я был поставлен командовать киевским ополчением, и со мной моя тысяча. Мои люди сказали мне: «Стань рядом с ним, воевода, или мы сами тебя прогоним». Я стою за Русскую землю! Я благодарен тебе за то, что ты сегодня сделал, и при всех прошу прощения, что вовремя не вступил в этот славный бой, который сказители обязательно будут воспевать в веках!

Я кивнул ему, принимая в строй, и остался стоять на месте. Я прекрасно понимал, что прямо сейчас за тканевыми стенами этого шатра прячутся сразу два великих князя, но выходить ко мне они откровенно боялись. И эта трусливая заминка играла мне только на пользу. Время теперь работало на меня.

Полог шатра наконец откинулся. Но вместо князей к нам вышел какой-то сухопарный старичок-боярин. Он выглядел так, словно уже прожил свою жизнь и был готов прямо сейчас с ней окончательно расстаться, потому что вел себя для такой ситуации слишком уж дерзко.

— Великий князь Киевский и Владимирский спрашивает тебя: зачем ты пришел с оружием⁈ — скрипучим голосом возвестил он. — А коли пришел поклониться законному владыке, так скинь с себя броню, оставь меч свой и падай ниц!

Я усмехнулся, сделал глубокий вдох и гаркнул так, чтобы мой голос разнесся над всем притихшим лагерем:

— Пусть услышат меня все! Я не хочу проливать русскую кровь. Оттого говорю вам прямо: уходите те ратники, которые не хотят стать под мою руку и под руку истинного князя — сына Юрия Всеволодовича, Владимира Московского! Вы читали подметные письма, что доставили вам ночью. Там написана чистая правда! Вы своими глазами видели, что мы одни бились на поле боя и разбили великое войско! А ранее мы убили самого Батыя и уничтожили другой его тумен. Мы победили монголов! И мы, если понадобится, так же легко сметем тех трусов, которые не хотят встать с нами плечом к плечу и продолжить защищать Родину. Наше Отечество — это вся Русская земля, а не княжеские уделы!

Я кричал это, прекрасно видя, как всю дружину Михаила Черниговского медленно, но верно берут в жесткое кольцо мои козельские воины, торки, бродники и союзные половцы. Капкан захлопывался.

Но в одном я оказался не прав. Я думал, что оба князя дрожат внутри шатра.

Стоящий рядом со мной воевода Дмитр вдруг резко крутнулся влево, прищурился, всматриваясь в суету на противоположном краю лагеря, и с брезгливой досадой сплюнул:

— Опять бежит…

Мне не нужно было ничего объяснять. Я и так мгновенно понял, «кто» именно бежит. Даниил Романович. Бросил всё и стремительно уходит в свою галицкую вотчину, рассудив, что это не его разборки, и хладнокровно оставляя своего незадачливого союзника Михаила нам на съедение.

Я поднял руку, приказывая своим людям не атаковать. Я намеренно выждал время, предоставляя галицко-волынской дружине возможность беспрепятственно покинуть лагерь. Трусы в моем войске были не нужны. За всех говорить было рано, но складывалось стойкое ощущение, что оставленная союзником черниговская дружина и вовсе поникла. Воины Михаила замерли в полной растерянности, опустив оружие — теперь они совершенно не знали, что им делать дальше.

— Ты так и не собираешься кланяться? — всё никак не угомонялся сухопарный боярин.

Он продолжал настырно требовать от меня покорности, ведя себя так, будто находился совершенно в другом измерении и в упор не замечал взявших их в кольцо хмурых, закованных в броню ветеранов.

— Дайте ему пару ударов плетью, — холодно и буднично приказал я. — Чтобы впредь говорил уважительно с воеводой и всеми, кто представляет здесь имя великого князя Владимира Московского.

Спесь со старика сбили мгновенно, стоило лишь свистнуть сыромятному ремню.

А еще через пять минут из шатра мне вывели… нет, скорее вынесли под руки жестоко избитого Василько Ростовского. Я до скрипа сжал челюсти. Князю-воину изуродовали кисть, начисто отрубив два пальца — специально так, чтобы он больше никогда в жизни не смог натянуть тетиву и выстрелить из лука.

Я прекрасно понимал, к чему этот жалкий жест. Сидя и трясясь от животного страха в своем роскошном шатре, Михаил Черниговский отчаянно пытался откупиться. Его послание читалось ясно: «Вот, я отдал того, за кем вы пришли. Уходите отсюда и дайте мне жить дальше».

Вот только жизни у него дальше уже не будет. По крайней мере, прежней.

Я обвел тяжелым, давящим взглядом замершую в нерешительности черниговскую дружину.

— Все ли вы принимаете то злодеяние, которое только что сотворил ваш князь Михаил Всеволодович⁈ — мой голос громом разнесся над лагерем. — Славного воина, который живота своего не жалел, который в первых рядах бил и разил монголов, он трусливо искалечил и унизил, прячась за вашими спинами! Достоин ли такой князь жить⁈ Я считаю, что нет!

Я выдержал паузу, глядя в глаза ратникам.

— И если вы решите так же, то прямо сейчас станете рядом со мной как равные. Но если нет… — я положил ладонь на рукоять меча. — То я вырежу здесь вас всех. А потом приду в Чернигов и вырежу ваши семьи! Потому что подобные трусы и предатели больше не должны рождаться на Русской земле!

Бросив эти слова, я круто развернулся и зашагал прочь от княжеского шатра, даже не оглядываясь.

Мне не нужно было смотреть назад, чтобы услышать, как следом за мной, бросая под ноги щиты и тяжело ступая, потянулось немалое число дружинников из тех, кого привел с собой Михаил. Мои слова и вид изуродованного Василько упали на благодатную почву.

Скоро я услышал звуки боя в стане черниговского князя. Недолгого боя. Сердце мое словно бы на куски резало от творящегося там.

А еще через два часа мне принесли отрубленную голову черниговского князя…