Русь непокоренная 4. Выход из тени

Глава 16

Киев.

3 июля 1238 года

Черниговский князь Михаил Всеволодович въезжал в Киев с высоко поднятым подбородком. Левой рукой он слегка придерживал рукоять меча. Чинно, медленно и с особой важностью, деловитостью, словно покупает лошадь, осматривал свой новый стольный град. Хозяин прибыл.

После убийства Ярослава Всеволодовича именно Михаил первым претендовал на титул великого князя киевского, при этом намереваясь сохранить за собой и черниговский престол. А там еще и Владимирское княжество можно подобрать, не отдавать же его Святославу, брату своему.

В одночасье Михаил Всеволодович становился самым могущественным князем Руси. Правда, имелось одно осложнение: в Киев уже успел войти другой князь, также претендовавший на первенство в русских землях — галицко-волынский князь Даниил Романович.

Два родственника — хотя уже весьма дальних — из рода Рюриковичей решили договориться. Вот только Михаил даже не понимал, о чём тут можно договариваться: у Даниила есть Галич и Волынь — пусть там и остаётся. Ведь Киев по праву принадлежит ему, Михаилу.

Жители стольного града встречали черниговского князя настороженно. Ни одной улыбки он не увидел в свой адрес — порой доносились даже приглушённые проклятия. Они были несмелыми, но могли перерасти и в открытое восстание.

Возможно, так бы и случилось, но киевляне были напуганы. Ведь совсем недалеко от их города находилось огромное войско монголов. Кто знает, если сейчас устроить внутреннюю распрю, ставшую столь привычной для Киева, не получится ли так, что ордынцы придут в разорённый город уже как полноправные владыки — и, скорее всего, просто вырежут и сожгут стольный град, который и без того уже подвергался разорению в междоусобных войнах.

Встреча претендентов на киевский стол должна была состояться на Владимирском подворье, которое занял галицко-волынский князь. Туда и направлялся Михаил. Черниговский владетель с удовлетворением заметил, что в самом Киеве, пусть и есть ратные люди, но они явно не принадлежат к дружине Даниила. Конечно, вся дружина могла быть сконцентрирована на Владимирском подворье, готовясь к обороне от Михаила. Но, судя по всему, инициатива была в руках черниговского князя.

Если Даниил и решил обороняться во Владимирском подворье, то он уже заведомо проиграл. Укреплений там серьёзных не было, а территория подворья, возможно, и считалась достаточной во времена Владимира Ясно Солнышко, но сейчас явно не могла вместить больше нескольких сотен ратных людей — тем более с обозом и конями.

Ещё большее удивление охватило Михаила, когда он подъехал к Владимирскому подворью: ворота были открыты.

— Князь, тебя ожидают. На подворье две сотни ратных. Ты можешь взять с собой столько же, — сказал Михаилу подъехавший к нему воин Даниила Романовича.

Михаил сделал пренебрежительный жест одному из своих воевод, и тот тотчас начал формировать отряд. Вскоре делегация черниговского князя въехала на подворье для переговоров.

Михаил заметил стяги Галича — чёрные птицы, то ли вороны, то ли соколы, — и стяг с золотым львом, вывешенный на тереме внутри подворья. Правда, зверь на стяге больше походил не на льва, а на огненную собаку.

Михаил подъехал к крыльцу, где его уже ожидал родственник — князь Даниил Романович. Черниговский князь спешился, поправил доспехи и неспешно сделал несколько шагов в сторону своего дальнего родича. Остановился.

Даниил стоял на несколько ступенек выше, на крыльце, но Михаил ждал, когда тот спустится. Иначе получалось, будто черниговский князь признаёт верховенство галицко-волынского. А этому не бывать никогда — даже если ордынцы сожгут Чернигов.

Даниил это понял. Его стратегия начать переговоры с позиции силы не складывалась. Михаил приехал не подчиняться — покорять. Но и обострять владетель Галича и Волыни не собирался. Ведь не удержит Киев. И против монголов было бы неплохо сговориться.

— По здорову ли, родич мой? — спросил Даниил Романович.

— Отчего бы моему здоровью быть худым, когда радость меня переполняет — еду в вотчину свою, в стольный град Киев, — с ходу обозначил приоритеты Михаил.

— Но свою ли? Об этом мы и поговорим. Проходи в дом, там всё готово для встречи славного гостя, — пригласил Даниил.

Михаил замялся. Быть гостем в доме, который он считал своим, — это казалось неправильным. Но если продолжать нагнетать, разговора не получится. Всегда есть возможность перейти к конфликту, но сперва можно было попробовать договориться.

Они сели за стол и неспешно поели. Переперчённая гречневая каша с мясом пришлась Михаилу по вкусу, как и печёная на углях жирная свинина. Хлеб был мягок — наверняка пекли этой ночью. Так что никаких обид на угощение не возникло.

— Поговорим, — отставил тарелку Михаил, насытившись.

— Поговорим, — повторил его движение Даниил Романович.

Он был значительно старше своего визави и считал, что после смерти Ярослава и всех Юрьевичей (за исключением лишь московского князя) именно ему остаётся править всеми русскими землями и расставлять своих людей не князьями, а посадниками в большие русские города. И Даниил смог бы это сделать и вооружить киевлян, наобещав им с три короба. Но не успел. Так что удержать не получится. Но карта Киева по мнению галицко-волынского князя еще не сыграна.

— Киев мой по праву, — твёрдо заявил Михаил.

— Я хочу предложить тебе, родич мой, разделить русские земли. И считаю, что такой обмен будет выгоден нам обоим, — спокойно ответил Даниил.

— Киев мой по праву! — повторил Михаил с ещё большим нажимом.

— Отдай мне Киев, Михаил, Вышгород и всё, что находится на запад от Днепра. Забирай себе всё, что расположено на восток от Днепра. Земли между нами мы можем также поделить поровну. И будем княжить, детей своих сажать на престолы. Ведь мы очень дальние родственники — этого уже достаточно, — предложил Даниил.

На самом деле, предложение было весьма дельным. Если бы не то, что Михаил и без того считал все владимиро-суздальские земли, как и Новгород, своими. Пусть новгородцы сильно удивились бы, услышь они такое от черниговского князя. Тем более что сейчас в Новгороде правил Александр Ярославович — сын Ярослава Всеволодовича.

Но Михаил полагал, что это ненадолго. Новгородцы призвали сына Ярослава лишь потому, что знали: отец не оставит своего наследника. Если случится какая напасть, Ярослав обязательно придёт со всей своей мощной дружиной. А вот войско Александра новгородцы несколько недооценивали.

— Зря ты так упорствуешь, я от своего не отступлюсь. Зачем тебе разорённый Киев? Подумай хорошенько. Ведь я предлагаю тебе ещё и союз. Мы можем бить ордынцев вместе. Здесь, в Киеве, мы их отобьём. Я оставлю здесь своего воеводу, Дмитра, и тысячу воинов.

— Я привёл с собой три тысячи воинов, — ответил Михаил. — И соберу ещё столько же, если потребуется.

Михаил думал. Да, Киев как приз был для него очень важен. Но, с другой же стороны, ему отдавалось всё остальное — а «всё остальное» означало земли, которые сейчас подвергались атакам монголов. Так что может все же оставить Киев, город монголы возьмут, а потом ударить уже по остаткам Руси, и Чернигов прибрать и Киев… Все прибрать себе. Выждать только немного нужно.

— Сейчас монголы в половецких степях, у лесов между Днепром и Доном, — нахмурив брови и переступая через собственную гордыню, начал говорить черниговский князь. — У тебя дружина — ты её привёл. Знаю, что частью дружину оставил ты в Вышгороде, а мои воины — здесь. Если соберём все свои силы, то будет у нас более семи тысяч ратников. Вооружим киевлян, неча отсиживаться им, пусчай соберут ополчение. Если разгромим монголов, то пусть Киев будет с твоим посадником и моим посадником. И город тогда этот окажется в нашем двойственном владении — не твой, не мой, но и твой, и мой в одночасье, — предложил Михаил.

Теперь думал Даниил. Ему ввязываться в войну с монголами было не с руки. Он не просто надеялся — он был искренне уверен, что монголы должны обломать зубы о русские города, стоящие к востоку от Галицко-волынского княжества. Ослабить Русь и тогда именно Даниил Романович, не участвовавший в войне станет главной силой.

Ну и другое: всем было уже известно, что монголы принципиальны и последовательны в своей политике. Если кто решился бросить им вызов, то такого ордынцы уничтожали, подчиняли. Не получилось сейчас, придут более подготовленные, но всегда придут.

Даниил уже пытался заручиться поддержкой венгерского короля и выступить с ним единым фронтом против монголов — в том случае, если те решатся идти дальше на запад. И Киев в этом стратегическом плане Даниила Романовича играл большую роль. Город должен был ещё больше измотать монголов, дать им решительный бой. Для этого князь хотел оставить здесь одного из опытнейших своих воевод — Дмитра. Тогда монголы, изрядно ослабленные, подошли бы к галицко-волынским землям.

— Я согласен, но выделю тебе лишь пять сотен своих воинов. Более не дам. Мне нужно подготовиться к войне с ордынцами, — сказал Даниил Романович.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился Михаил.

Просто Михаил Ярославович Черниговский уже принял для себя важные решения. Как только закончится война с монголами — а он не сомневался, что она завершиться, ибо уже ордынцы потеряли немало своей силы, — Михаил начнёт готовиться к войне с Даниилом.

Черниговский князь ещё отчётливо не понимал, что же стало с северо-восточной Русью. Он был уверен: даже если Владимир сожжён, там всё равно остаётся немало ратных людей, податных людей, смердов и челядников. Так что этими землями он рассчитывал усилиться, набрать ещё большую дружину. В том числе — переманить многих бывших дружинников Ярослава Всеволодовича: опытных, могучих воинов. Некоторые из них, по странному стечению обстоятельств, присоединились к торкам, недавно прошедшим недалеко от Киева.

— А куда чёрные клобуки и торки подались? Как не стало киевского князя, так они волю почувствовали — решили сами по себе жить? Или кто их в наём взял? — спросил Даниил.

Ведь если соглашение состоится и все земли к западу от Днепра перейдут под руку Даниила Романовича, то и торки станут его податными людьми. А это тоже сила: торки, особенно если им дать доброе оружие, могут выставить и две тысячи, и даже больше воинов. Вполне можно укрепить Торческ. А у Даниила было и серебро, и золото, чтобы достойно заплатить торкам и побудить их с честью воевать под знамёнами галицко-волынского князя.

— Есть один самозванец — то ли из Рязани, то ли бродник, атаманом у них был; доподлинно мне это неведомо. Но что я точно знаю — это он разорил одно из стойбищ монголов и взял много добычи себе. И сейчас он воюет с ними и в союз с половцами вошёл, — ответил Михаил.

Даниил возмутился, состроил такое выражение лица, что и скоморохи так не кривляются в своих потехах.

— Как он союзы создаёт, если не княжеского рода? Или как? Князь какой из рода нашего Рюрика? — спросил Даниил Романович.

— Но с ним вместе — Владимир Юрьевич Московский. И может статься, что он захочет предъявить свои права на владимирские земли. И тогда наш с тобой договор будет не в силе. С чего бы тогда мне не претендовать на иные города Руси? — возразил Михаил.

— Когда мы выступим, токмо в бой с ходу вступать не станем. Пусть бы монголы извели всех тех охочих разбойников, которыми будет командовать этот воевода, о котором ты говоришь, — и которому подчиняется сам князь Московский, позабывший о своей чести. Как же можно Рюриковичу подчиняться кому-то иному, кроме старшего родича своего? — произнёс Даниил.

Князья ударили по рукам. А уже через три часа объединённая дружина Даниила Романовича и Михаила Всеволодовича, а также немалое число киевлян, охочих до войны, двинулась в сторону половецкой крепости.

Половецкая крепость.

6 июля 1238 года

Два дня пути — и я наконец достиг Половецкой крепости. Ещё издали, с гребня холма, я увидел её чёрные, закопчённые стены, испещрённые следами осадных машин. Ветер доносил горький запах гари, смешанный с тяжёлым духом смерти. Нет, гарь, скорее всего, была лишь гарью, но воображение рисовало картину, схожую с тем, как было у Острова. Там и трупные запахи были и сожженных людей.

Измождённые защитники встречали нас с неожиданным энтузиазмом — кто-то махал руками, кто-то выкрикивал приветствия, но в их глазах читалась такая усталость, что радости в этом было мало. Да, крепость стояла, но какой ценой!

Раненых было очень много — они лежали в тени стен, на разостланных шкурах, прислонялись к стенам крепости, стонали, бредили. Кто-то и глазом не моргнул в мою сторону, как и других воинов, входящих в крепость, спал, уличил момент.

А в коллективных, братских, могилах, вырытых за южной башней, похоронено много защитников. Я уже знал цифру и она была бы катастрофической. Потери до семи сотен человек — четверть от тех, кто ещё недавно стоял на стенах, защищая эту несломленную твердыню.

Крепость могла быть взята с такими большими потерями у нас. Но кроме подготовки, камнеметов, пушек, кроме всего прочего… Дух… Русский дух, пусть бы частью и половецкий — это все равно играло главную роль.

Я подъехал к командной избе. Тут меня уже ждали. Нет, Военного Совета не собирал. Монголы вновь начали шевелиться и потому нужно, чтобы большинство командиров были на стенах. Туда же я отправил и Васильско Константиновича.

Он хотел воевать? Ну так путь, дерзает. Монголы на приступ не пойдут, так я дал ему карт-бланш. Пожалуйста, может организовывать даже вылазку. Тем более, что вот ее то враг не ожидает никак. А там может и подкрепление сможет в крепость прорваться.

Сколько ростовский князь «ездил мне по ушам», убеждая, что он готов, может и я должен положиться и довериться. Ну хоть бы спрашивает дозволения, и то хорошо, принимает уже мое лидерство.

Но я хотел сперва разузнать обстановку.

— Сложил голову свою хан Кончак. Молодой же бы еще, — сообщил мне старший сотник Мирон, вытирая рукавом пот со лба. — Молод был, горяч. Смело на вылазку пошёл, да и сгинул. Не послушал старших, рвался вперёд, хотел славы… А теперь вот — нет хана, и беки перебиты, кто жив — те в ранах лежат. Половцев приходится подчинять иным сотникам и десятникам. Вот, и я взял себе три сотни половцев в командование.

Рядом, на бревне, сидел кузнец Аким. Он был огромен, как медведь, но сейчас сгорбился, ссутулился, и казалось, будто вся тяжесть этой осады легла ему на плечи. Его глаза были пусты, а под ними залегли такие мешки, что хоть песок в них лопатой насыпай. Руки, обычно сильные, способные одним ударом молота расколоть камень, теперь безвольно лежали на коленях, покрытые свежими и старыми шрамами.

— Сотник Алексей нынче добивает ордынцев на востоке, — продолжал Мирон. — Прощупали они тропу к лесу иную, оттуда хотели ударить по нам. Но принял их Алексей и положил вражин. Да только мало их положили — много ещё осталось.

Я окинул взглядом окрестности. Да, повоевали тут знатно, ничего не сказать. Земля вокруг крепости была изрыта копытами, усеяна обломками копий и щитов, а в воздухе висел тяжёлый дух крови. Монголы умылись ею, но всё равно ещё оставались, располагаясь в поле в полуверсте от крепости — их шатры темнели на горизонте, как стая хищных птиц, ждущих, когда жертва ослабеет.

— Хашар они привели… — вдруг произнёс Аким, и его голос дрогнул, чуть ли не рыдая. — Пришлось бить своих… Не прощу себе.

Я понял, о чём он. Это мы у Острова сделали вылазку и частью отбили пленных людей у монголов — те не успели русичей использовать живым щитом. А здесь, по всей видимости, не так всё сложилось: монголы успели поставить перед собой наших соплеменников, и защитникам крепости пришлось стрелять в своих же.

Но нет времени и, если честно, желания, копаться в моральной стороне случившейся. На войне нельзя сомневаться, тем более, когда еще не закончилось сражение.

— Что торки? Они пришли, но есть ли мысли, как нам соединиться? — спросил я, уже зная, что подкрепление-то пришло, но не может подойти к крепости, чтобы помочь защитникам.

— Стоят, огородились, — отвечал Мирон. — Глеб Шварнович пробился к ним конными, да подсобил наладить укрепления. Монголы к ним не суются, там болото, с другой стороны лес. Да и торки, а с ними много охотников оружных из Киева и других городов, не могут двинуться — боятся попасть в засаду. Но пришло много и торков, и киевских людей. Считай, что две с половиной тысячи и пришло. Только толку мало, пока мы тут заперты.

Уныние — вот что господствовало у защитников. Много погибло половцев, да и вовсе они остались без хана и многих своих беков, элиты. Как дети, лишившиеся родителей, они теперь метались между страхом и отчаянием. Генуэзцы, что пришли на подмогу, тоже истрепались — их капитан, сухопарый человек с крючковатым носом, нервно теребил рукоять меча, бросая взгляды на стены.

Я даже думаю, что если бы у них был верный шанс уйти отсюда, то сбежали бы. Но монголы таковы, что если кто против них уже воевал, то они не пощадят, не станут играть в дипломатию. Убьют, а уже с детьми убитых могут разговаривать — вернее, требовать покорности и полного повиновения.

Ещё час понадобился мне, чтобы войти в курс дел. Да, мы вовремя. Но даже этого могло оказаться мало.

— Собирайте легкораненых, особо уставших, хворых, и всех ведите в Остров, — сказал я, когда обнаружил, что многие защитники простужены или страдают от других болезней. Дизентерия, казалось, поразила каждого второго — люди держались за животы, бледные, с запавшими глазами, но продолжали стоять на стенах, понимая, что отступление равносильно смерти.

После войны, сильно позже, дай Бог выжить, можно будет и посмеяться, называя защитников крепости «героическими засранцами». Но сейчас что-то не особо хотелось смеяться.

Это была проблема. Очень большая. И нужно было сохранить людей, вылечить их, поставить на ноги. Потому что я был уверен: это не последний наш бой. Монголы не уйдут просто так. Они вернутся. И когда это случится, нам понадобятся все, кто способен держать оружие.

Я посмотрел на Акима — тот поднял голову и поймал мой взгляд. В его пустых глазах вдруг мелькнуло что-то знакомое — не надежда, нет, а скорее упрямая решимость. Упрямец… его сын не перестает работать в кузнечной мануфактуре, а отец все никак не навоюется, а ведь больше бы для победы сделал у наковальни.

И тут ворота открылись, начали выходить сотни Василько. Я быстро взобрался на смотровую площадку на надвратной башке. Нужно же посмотреть, как мне будут доказывать, что есть еще на Руси удачливые полководцы. Да я и не против, если у Василько Константиновича все получится.