Русь непокоренная 4. Выход из тени

Глава 2

Междуречье Дона и Волги.

17 апреля 1238 года.

Голова зашумела, я немного покачнулся. Но взял себя в руки. Шлем выдержал. А вот амортизация от удара могла бы быть и лучше.

Теперь можно было принимать бой. У монголов то ли закончились стрелы, то ли они решили, что копьями и саблями умеют орудовать не менее эффективно, чем стрелять из луков.

С криком и рёвом степняки побежали на меня и на тот выдвинувшийся на метров пятьдесят вперёд отряд моих телохранителей, среди которых, между тем, были и отличные воины старшей дружины князя Владимира Московского. Волкодавы.

Я смотрел на рану своего воспитанника. Вернее, на то, что этой раны не было. Стрела застряла в плотной стёганой курке, толщина которой была чуть больше, чем у всех остальных воинов.

Поняв это, я выдернул застрявшую стрелу.

— А теперь покажи им всем, кто такой Великий Дюж! — сказал я, выпуская своего «Кракена».

Великан зарычал, небрежным взмахом руки сдвинул стену щитов. Да так, что повалил двух воинов, которые эти щиты держали. Тяжело отступая, казалось, что и земля подрагивала, Дюж побежал в сторону сразу пяти десятков монголов.

Хотя нет, мои лучники начали наконец-таки работать нормально, и уже полтора десятка врагов были ранены или убиты нашими стрелами. И все равно. Дюж один!

Я так же рванул вперед, не поспевая за своим воспитанником. Голова немного кружилась после того, как в шлем попала стрела.

— Бам-бам-бам! — словно бы из пулемёта я посылал в сторону бегущей толпы грозных кочевников болты из своего небольшого арбалета.

То же самое стали делать и воины, стоящие рядом со мной. И пусть, может быть, из шести выпущенных арбалетных болтов только три даже не убили, а ранили бегущих на нас монголов, но и это был результат.

Дюж занёс над головой огромный и длинный меч. Такой, что я могу его лишь поднять, но не более. А вот самый грозный воин моей общины работал своим клинком сейчас немногим хуже, чем это делают другие дружинники с мечами в десяток раз легче.

— Вжух! — с большой амплитудой Дюж махнул мечом.

И словно бы от удара оглоблей сразу четыре… Твою же матушку, четыре!.. Одного монгола и вовсе этим ударом русский великан рассёк напополам. В какой-то момент даже мне стало страшно. Сколько же силы у этого человека, насколько же он может быть страшным, если иметь такого у себя во врагах!

Монголы попятились назад. Возможно, если бы они сейчас все скопом навалились на великана, то смогли бы его одолеть числом и нанести достаточное количество ран, чтобы свалить Дюжа. Но сработала психология.

Наши враги встали на колени, молящими глазами смотря на русского великана. Более того, от такого мощного удара, когда первый попавшийся под огненный меч монгол был рассечён напополам, а других снесло, словно бы ветром пушинку, окаменели с открытыми ртами и русские воины.

Все стояли как вкопанные. А между тем Дюж нанёс ещё один удар. Этот был не таким мощным, но голова с плеч одного из монголов не просто слетела, а устремилась в полёт, словно бы футболист ударил по мячу.

Но я не опешил. Хотя наблюдать за происходящим было удивительным. На миг я задумался, а нужны ли мне пленные монголы? Эти, которые сейчас стоят на коленях и смотрят на Дюжа как на какое-то божество.

— Всех убить! — принял я решение.

Тратить ресурсы для того, чтобы потешить свою гордыню и привезти монголов в свой город, я не стал. Да, это они сейчас осталбенели, возможно, ассоциировали русского великана с каким-то из своих божеств. А потом придут в себя и станут проблемой, попытаются сбежать.

Нет. Я видел, какой ужас монголы принесли на русские земли. И посему прощать их не намерен.

— Убить их! — приказал я.

Русские воины, уже не заботясь о защите, бросились уничтожать отряд врага, стоящего на коленях.

По разным сторонам ещё слышались звуки боя, дым от горящего стойбища становился серьёзным препятствием для обзора.

— Пускайте стрелу! — скомандовал я.

Рано подавать сигнал к выходу. Если это не сделать сейчас, то потом стрела с красной лентой не будет видна. Но такой приказ не означает, что нужно всё бросать и бежать прочь из стойбища. Это я сообщаю, что готов выдвинуться.

Понадобилось ещё пятнадцать минут слаженной работы, чтобы мой отряд, отягощённый восьмью кибитками, а ещё и тремя телегами, стал выходить из частично уничтоженного большого монгольского лагеря.

По дороге мои воины продолжали наносить урон врагу. Особо жалко было коней врагов. Многих животных убивали. Но ведь следовало думать и о том, что мы оставляем немало недобитков. Просто нет времени увлекаться и сражаться со всеми, кто может быть на стойбище. А без коней, либо когда их мало, нас не догонят.

Впрочем, учитывая медлительность волов, которые впряжены в большие монгольские кибитки, больше похожие на дома на колёсах, догнать нас можно и пешком, ну или бегом. Но монголы так не воюют. Тут мы в разы сильнее.

По дороге, если передовые десятки вступали в бой, стреляя из-за могучей спины Дюжа, то замыкающие успевали даже грабить некоторые из юрт монголов. Так что на выходе из стойбища у нас на две два дома на колесах стало больше. И они были полностью загруженные всяким разным, но прежде всего доспехами и утварью. Бронзовые котлы также пригодятся.

Было не совсем комфортно, когда я первым вышел из горящего стойбища. Могли подумать, что чуть ли не струсил. Но когда появился отряд Коловрата, я успокоился. И даже несколько разозлился на него. Только пять кибиток взял боярин. Наверняка ведь увлёкся локальными сражениями больше, чем главной целью: разорением стойбища и его грабежом.

Скоро половцы, взяв сразу по два факела, на скорости, проскакали еще в нескольких местах стойбища, подожгли то, что еще не горело. Но караван со всеми трофеями уже отправился домой.

Волы, передвигались медленно. Быстрым шагом можно было бы их обогнать. В какой-то момент я даже подумал о том, что всё то добро, которое мы тащим с собой, — это как чемодан без ручки: и тянуть тяжело, и бросить жалко.

Безусловно, бросать столько добра никто не собирался. Это наши ресурсы, возможность покупать наемников. Раньше я думал, что деньги особо ничего не значат. Но уже объяснили, что можно нанять, например, хоть бы и пять сотен берладовцев. Это те же самые бродники, но живущие на Буге и на Дунае. Даже говорящие на славянском языке.

А можно проплатить, если только по большей частью оружием и конями, торков. Эти живут у города Торческ, как и в нем самом. Они потомки печенегов и других степняков. Ну и в Европе найти желающих за звонкую монету… Ну или менее звонкий серебряный слиток, тоже будут желающие воевать. Только расторопнее нужно быть, наводить контакты. И быстрее…

Уже который час мы двигались огромным, растянувшимся не менее, чем на две версты караваном. Плелись люди, шли волы, всех обгоняли всадники. В охранении я оставил всего половину от всех ратников. Остальных же отправил на разведку полусотнями.

После, на следующий день, планировалось попробовать создать ложное направление нашего движения, когда часть каравана отправится другой дорогой, но резко свернёт в тех местах, где будут менее заметны следы. Хотя… Все это такое…

Я понимал, что мы сейчас очень уязвимы, и тот приз, который мы везём, — это для монголов дело принципа — собрать большой отряд, чтобы отбить у нас награбленное. Ордынцы же продвигают идеологию, что именно они пуп земли. Мол, все вокруг — рабы, одни мы красавцы. Очень хочется через боль врагов поменять у них эти нарративы.

Пока основательно и не смотрел, сколько и чего мы с собой везём. По ходу движения заглядывал в некоторые сундуки, видел там драгоценности, серебряные слитки. Причём, судя по всему, не только русские, но и взятые монголами у булгар. Порадовался. Богатые мы, ну если довезем все это до дома.

Поражали ценные вещи, явно не русского происхождения. С растительными мотивами, прекрасной работы. Наверняка Волжская Булгария жива и богата, если даже после её покорения, через год, когда случилось восстание, монголам всё равно нашлось что у них взять.

Ругал себя за то, что в этот раз людей не считаю главной ценностью, словно бы продался золотому тельцу. В целом к нам прибилось больше трёхсот человек из бывших рабов. Причём по большей части это были не женщины, а молодые мужчины. Все же они важный ресурс. Но радуюсь больше презренным металлам.

Успел подумать над тем, чтобы через два дня из этих людей создать дополнительные отряды. Уже было ясно, что среди бывших пленников были и дружинники, но в большей степени ремесленники, которые, впрочем, также могли бы взять в руки оружие.

Время нынче такое, когда даже ремесленник худо-бедно, но знает, с какой стороны держать копьё. А уже в городе предполагал разделить по группам этих мужиков и добавить в уже устоявшиеся сотни для обучения и усиления отрядов.

Через часов семь спокойного и размеренного движения мы несколько расслабились. Шли, собирали беглых, уже вольных, людей. Не останавливались, ели на ходу. И все казалось сказочным. Богатый улов, мало потерь, всего-то двадцать семь человек. Если сравнивать масштабы операции, то мало, пусть за каждой смертью судьба человека.

Я смотрел на раскинувшиеся просторы. Не люблю степь. Но и тут бывают оазисы, островки леса. Вот в такой островок, может из сотни деревьев, вы сейчас и входили. Я думал объявить первый полноценный перерыв. Но…

— Воевода! — кричал еще издали Лихун, отправленный на разведку по одному из направлений. — Ордынцы. Много. Идут за нами!

— Твою Богу душу мать… Ну почему все не может быть проще? Почему бы нам не уйти? — ругался я, потом набрал по-больше воздуха и заорал на пределе своего голоса. — К бою!

— Смыкайте телеги! Строим гуляй-поле! — отдавал приказы я. — Бея Кончака зовите ко мне.

Впрочем, эта работа уже началась сразу, как только прозвучала команда «к бою». Ведь перед выходом мы предполагали, что на отходе нас могут подловить. Тренировались даже быстро выстраивать телеги, копать землю, смыкать большие щиты.

— Расстояние! Как далеко они? — кричал я Лихуну, который в момент взобрался на высокое дерево и всматривался вдаль, определяя численность врага и время его подхода.

— Поняли они уже, что мы рядом. Коней берегут. Замедлились. Будут у нас через сорок минут, — сообщил глазастый ратник.

Да, всем командным составом я проводил обучение, чтобы они хоть немного разбирались во времени. Сложно это делать без часов, но были хотя бы песочные, а в центре города поставили солнечные часы. Так что худо-бедно, но десятники и сотники понимали и чувствовали, сколько это — сорок минут.

И почему вот так? Ну ушли бы мы, зачем гоняться? Не хочу я сейчас сражаться. Я спать хочу. Но кому до этого есть дело?

— Да шевелитесь вы! — подгонял я бойцов.

Нойон Гансух, командир тысячи, по-монгольски — кюгана, прибыл на стойбище примерно через три часа после того, как его покинули русичи. Он был вызван из Алании на усиление войска Батухана. И здесь уже была часть имущества его тысячи.

В последнее время мало приходило подмоги для хана Западного улуса, Бату. Гансух был одним из немногих, кто должен был восполнить хотя бы какую-то часть потерь монгольского войска, воюющего на Руси. Всему виной очередное восстание аланов.

Знатный нойон был относительно молодым. Однако должность командира тысячи он получил не из-за своего знатного положения. Многие, кто знал Гансуха, утверждали, что этот воин достоин того, чтобы в будущем стать даже командиром тумэна. И бойцы у него были такие, которые уже закалены в боях против восставших аланов, а до этого успели повоевать ещё и с турками-сельджуками. Точно не робкого десятка.

— Как ты допустил это? — отчитывал молодой командир толстого чиновника, который отвечал за организацию стойбища и всю логистику, связанную с этим местом.

— Ты не смеешь мне указывать, молодой нойон, — отвечал толстяк.

Жаргал — так его звали — когда начался набег русичей, вскрылся в яме, что была выкопана в одной невзрачной юрте, располагавшейся недалеко от его богатого жилища. Ещё ничего не было понятно, но Жаргал трясся от страха, сидя под землёй.

Абсолютным трусом он не был. Но прекрасно понимал, что воином быть тоже не может. Невысокий, толстый, он давно забыл, как брал в руки оружие. Но был умным, учился у китайцев.

Жаргал лишь дал приказ своим нукерам, чтобы те организовали сопротивление, но отряд из всего лишь одной сотни, пусть и достойных воинов, никак не мог сдержать лавину русичей, что обрушилась на стойбище. Да и вокруг царила такая паника и суета, что многие воины просто не знали, куда им бежать. Слышали противоречивые приказы.

Жаргал вылез из своего убежища через полтора часа после того, как бой стих и был слышен только плач и стенания женщин, мужчин которых убили во время этого набега. Тогда он боязливо вышел из своего убежища, узнал, что русичи ушли. Но больше ничего не предпринимал, кроме того, что приказал тушить огонь там, где он ещё горел.

Но когда пришли передовые отряды нойона Гансуха, Жаргал встречал их, как и подобает хозяину стойбища. Он уже прекрасно понимал, что именно его обвинят в том, что произошло, если только не будут побиты те русские, которые напали на стойбище. И, удивительно, прежде всего, для себя, но Жаргал решил с достоинством принять наказание и возможную смерть.

Но уж точно не от этого командира тысячи.

— Ты не вправе мне что-либо указывать, Гансух. Я знаю твой род, и моя родословная не менее знатная, — говорил Жаргал.

— После Великого хана знатность родов определяется только лишь тем, как воины этого рода с честью сражаются за идеи Великого хана, — сказал Гансух.

Ему, пылкому воину, который был поглощён идеей создания Великой Монголии от одного океана до другого, было противно смотреть на этого толстого, низкого человека, которого далеко не каждая лошадь может унести.

— Гансух, ты же видишь, что мы подверглись подлому нападению. Так что можешь перейти реку, и отсюда, в четырёх днях быстрых переходов, ты увидишь другое стойбище. Можешь там получить еду, свежих коней и договориться о том, чтобы привести туда добычу, — Жаргал видел злые глаза своего собеседника и старался побыстрее от него избавиться, направляя на другое стойбище.

— Ты опозорил великих монголов, — вдруг неистово выкрикнул Гансух.

Двое его близких нукеров, прекрасно понимая, чего хочет господин, извлекли сабли и нанесли практически одновременно каждый свой удар по толстому телу монгольского чиновника.

С расширенными от ужаса глазами, наблюдая за тем, как из отрубленной культи струится кровь, Жаргал, уже с распоротым животом упал. Правда до внутренностей было не добраться, разрезали жир.

— И чтобы к нему никто не подходил. Пускай истечёт кровью. У него будет ещё немного времени, чтобы осознать то преступление, которое он совершил, — требовал Гансух.

А потом он начал работу. Причём, расправившись с чиновником быстро, невзирая на то, что у того была пайцза, Гансух повёл себя мудро. Он не стал рубить множество голов монгольских воинов, которые выжили в этой мясорубке, что была ещё недавно на стойбище.

Не стал разбираться, кто вступил в бой и был легко ранен и объективно не мог принимать участие в дальнейшем сражении, а кто, возможно, и спрятался примерно так же, как это сделал Жаргал.

Гансух всем давал возможность искупить свою вину. Ведь по свидетельствам, русских было никак не меньше пяти тысяч. Хотя командир монгольской тысячи прекрасно понимал, что у страха глаза велики и что это число явно завышено.

Кроме того, по свидетельствам многих воинов, которые вливались в тысячу Гансуха, они сражались как львы, и как минимум каждый из них троих русских изрубил или поразил своей стрелой. Посему получалось, что тот русский отряд, который сейчас отходит с большой добычей из стойбища, вряд ли может быть больше чем две тысячи.

Ещё два часа понадобилось на организационные вопросы, чтобы Гансух собрал всех умеющих держать в руках оружие, оставшихся коней, приказал делиться воинам лошадьми, ибо не хватало. И только после всего этого отправился в погоню.

Гружёные телеги и кибитки, как и копыта множества коней, оставляли большой след. Ошибиться, куда именно идут русские, было сложно.

— Докладывай! — потребовал Гансух у своего лучшего разведчика, когда отправлял его отряд для поиска сведений о противнике.

— Прости, нойон, но посмотреть на караван русских я смог только издали. Они расставили вокруг много отрядов, которые не дают подойти близко. Но они не успеют дойти до Большого леса, чтобы нам было сложно их догнать. Сражение можно дать, если сейчас мы ускоримся, — сказал сотник.

— Я в твоих советах не нуждаюсь. Ты плохо выполнил свою работу. Или же только в славной битве ты сможешь искупить эту вину, — жёстко говорил Гансух.

Чтобы выйти на русский караван, понадобилось ещё немного времени, когда монголы практически гнали своих лошадей. И это было очень опасным, ведь заводных лошадей практически не осталось.

Потому, когда стало возможным рассмотреть, где именно находятся русские и как можно прекратить им отход, Гансух приказал беречь коней и идти медленно. Он вообще думал приказать спешиться своим воинам, но посчитал, что это будет слишком большой урон чести для великих монгольских воинов.