Русь непокоренная 4. Выход из тени

Глава 5

Ставка Бату-хана. Южнее Брянска.

1 июня 1238 года.

Выкрашенное золотой краской лицо, яркие, очерченные черной краской, брови и губы… Все еще могущий считаться молодым, этот мужчина выглядел безупречно, как и подобает хану. На обритом лбу желтой краской была нарисована звезда, а туго заплетенная коса, как признак благородства, спадала на плечи.

Его длиннополый халат из ярко-синего шелка стелился, словно морская волна, на огромный ковер, хорезмийский, с преобладанием орнаментов красного цвета, с высоким ворсом. Руки мужчины, с усыпанными кольцами пальцами, были величественно положены на спинки трона. И какое бы желание не было уцепиться в трон острыми длинными ногтями, руки лежали вальяжно, горделиво. Мужчина успешно сопротивлялся своим желаниям.

Он был не один, в шатре Бату собрались многие из Чингизидов, что отправились с ним, с Бату-ханом, с правителем Западного Улуса, исполнять волю Великого Хана. Они должны были завоевать все земли Великой Степи и выйти к морю. Родственники тоже сидели на стульях, но небольших и явно стоящих на две головы ниже, чем у хана.

А вот темники, не рода Чингизидова, стояли на ногах и позади ханов. Все взоры были уставлены на Бату, все ждали его слова. Но нет, не с трепетом, как было, когда Бату прошел с огнем по землям Волжской Булгарии, или когда пала Рязань. Сейчас они спрашивали с правителя, задавая неудобные вопросы.

Бату-хан сидел на военном курултае и словно никого и ничего не замечал. Вместе с тем, явив внешнюю невозмутимость, он впервые ощущал себя слабым человеком. Даже когда он шёл против своего отца, поддерживая деда — Чингисхана, — Батый чувствовал себя лучше, чем сейчас. Джучи умер. Бату не причастен к этому, но был готов убить отца, если бы такая задача была поставлена дедом, Чингисханом.

Причина внутреннего эмоционального шторма правителя крылась в том, что другие чингизиды уже в открытую говорили о слабости Бату-хана. Раньше подобные слова были немыслемы, а сам факт присутствия рядом с Бату богатура Субэдэя считался признаком удачливости, силы, правильности всего происходящего. Ведь великий багатур признавался самым верным последователем Чингисхана. Самым великим воином Степи. Но вера в старого темника резко пошла на спад.

— Где старик твой? — спрашивал у Батыя хан Берке. — Твой лучший темник разгромлен, и сейчас у него меньше десяти тысяч воинов. И не темник он вовсе. Как допустил Субэдэй смерть чингизида?

Старший брат Бату, Орда, посмотрел с негодованием на Берке. Но промолчал. Он всегда предпочитал молчать и не ввязываться в дела рода. Может потому и отдал добровольно Западный улус своему брату.

— Мы все войны, и все должны быть готовы умереть. А если кто-то боится смерти, то он вовсе не воин и не достоен быть монголом, — сказал Батухан.

При этом он даже бровью не повёл, не посмотрел в сторону того своего родственника, который раньше и слова не посмел бы сказать. Да, если бы был здесь старик Субэдей, вряд ли бы осмелился кто-либо обвинять Бату в том, что он плохо воюет. Столько побед было на счету богатура, сколько за свою жизнь большинству присутствующих на курултае не добыть.

— Мы уже потеряли многих воинов. И оказалось, что наши расчёты неверны. Мы не учли, что русские бывают разные: одни умеют достойно умирать, другие, оказалось, умеют сражаться. Достойно ли? Но нет такой хитрости в бою, что ведет к победе, которая не достойна, — мудро заметил ещё один чингизид, присутствующий в ставке Батухана, — хан Бучек.

— Тебе легко говорить! — взъелся на Бучека Берке. — Твоя добыча находилась на другом стойбище. А я только недавно отправлял караваны со взятым из Владимира туда, где Орда ощутила позор поражения.

Многие понурили головы. Позор… Он ведь сам по себе и не важен, как важны его последствия. Монголов всего-то в степи меньше миллиона, армия же состоит в большинстве из покоренных народов. А что, если они подумают, что монголы стали слабыми? Если нашлись те, кто может их бить?

Нет, бывали поражения и у монголов. Некогда немало проблем принес Чингисхану сын последнего шаха Хорезма Джелал-ад-Дин. Были у этого мстителя победы. Но монголы могли проиграть сражение, но всегда выигрывали войны и нещадно карали тех, кто осмелился сопротивляться.

Новости же о том, что русские напали на одно из крупнейших стойбищ монголов, где собиралась добыча, чтобы дождаться своих хозяев, будоражили всех и каждого. Захватчики жили в иллюзии, что лишь они могут быть хищниками, а другие — неизменно добычей. Но вышло иначе: добыча огрызнулась. Значит нужно эту дичь пристрелить.

Менять свои планы? Этого не хотелось. Тем более, что уже пришло время и по всем расчетам нужно было уходить на Восток в степь и готовиться к новой войне с Русью. На очереди южнорусские княжества и остатки половцев. И это нападение мешает планам.

— Вы все сокрушаете воздух, при этом лишь обвиняете. Но где были ваши тумены, когда Субэдей брал Вщиж? Почему ваши тумены не спешат к Субэдэю, чтобы помочь ему взять Козельск? — тихо, казалось бы монотонно и с необычайным спокойствием, говорил Батухан.

— Мелкие городишка… Они не достойны пристального внимания. И взять с них нечего, — сказал Берке.

— Так ты пойди и возьми, покажи нам как это делать! — вдруг, неожиданно для всех выкрикнул Орда.

Все посмотрели на старшего брата Бату-хана. Удивились. Но вопрос, который был поставлен на курултае оказался важнее, чем любопытство, отчего это Орда вдруг стал говорить.

— Мы взяли великие русские города. Мы возьмем любой город, — сказал Бату.

Те ближние, кто хорошо знал хана, услышали не только раздражение, но и некоторую обречённость, которой никогда прежде не было у этого молодого наследника Западного улуса. А то, что Бату-хан в последнее время мог даже отказаться от своего излюбленного чая и от еды, заставляло задуматься: всё ли в порядке с предводителем?

— О каком Козельске ты говоришь⁈ О каких малых городах руссу? — не унимался Берке. — Мы должны отомстить тем, кто напал на наше сердце! Нас перестанут уважать, станут поднимать восстания и сопротивляться нашей воле, если мы не покараем!

С этим Бату был полностью согласен. И не только этот молодой и строптивый чингизид, осмелившийся высказывать столько неприятного прямо в глаза Бату, хранил свои сокровища на том стойбище.

Часть награбленного Бату отправлял туда же. Более того, он всерьёз рассматривал вопрос о том, чтобы в будущем сделать свою ставку именно на том стойбище. Уже присматривал строителей из русских, которые могли бы возвести для него целый город.

Но сначала план нашествия на Русь придётся кардинально изменить. Не позднее середины лета нужно оказаться в степях устья Волги — иначе не получится взять подкрепление, чтобы в следующем году продолжить войну. Да и кто придёт на эту войну, если не удастся сохранить награбленное? А еще и страх. На Руси смерть косит монголов куда сильнее, чем в любых других землях, где уже хозяйничают потомки Чингисхана.

— Я знаю, кто это сделал. Я знаю, как к ним пройти, — сказал Бату-хан.

Затем он посмотрел на всех своих родственников и темников, постарался явить присутствующим свою решительность и продолжил:

— Ты, Берке, отправляйся к Субэдэю со своим туменом и помоги ему взять Козельск. Я же с остальным войском пойду через половецкие степи между Доном и Днепром. У меня есть человек, который подскажет, как проникнуть прямо в сердце тем разбойникам, которые напали на наши стойбища.

Берке хотел было возразить, но понял, что в целом его предложение и требования Бату-хана справедливы. Бату-хан отказал своему родственнику в удовольствии покарать наглецов, ограбивших монголов. Но он доверил ему взять русский город. Может это дело принесет больше славы, больше добычи? Ведь в таком случае делиться почти и не нужно. Только незначительный подарок сделать Бату, как хозяину всех этих мест.

— Козельск находится рядом с теми половецкими степями, куда мы собирались идти. Я сегодня же отправляюсь, возьму этот город, а потом присоединюсь к тебе. Мы возьмём своё кровью — и даже больше. В том набеге участвовали и половцы. Так что ты правильно определил, кого мы должны покарать, — согласился Берке.

Остальные чингизиды скорее выступали статистами: пусть у них была своя точка зрения, но они ждали, чем закончится спор двух чингизидов. Решение было принято безропотно.

А на следующий день, медленно стали выходить сотни, тысячи, тумены монголов. Они шли на юг.

Остров.

30 мая 1238 года.

Вода необычайно быстро спадала. Словно кто-то открыл шлюз — и Дон стремился войти в своё обычное русло. Те четыре недели, на которые я рассчитывал, превратились в три. А сейчас, кажется, пройдёт и двух недель — и река станет прежней и даже земля местами успеет просохнуть.

Да, останутся ещё озёрца и огромные лужи, какое-то время будет грязь. Это тоже станет препятствием для вражеских сил, желающих подойти к нашему городу. Но на небе не было ни одного облачка. Солнце, может, и не жарило, как летом, но от его сияния шло испарение.

Но нет худа без добра и уже вспахивались новые площади, сразу же засевались всевозможными культурами. И если урожай будет может и не большим, но обычным, Остров прокормиться сам. И следующая зима у нас будет сытнее. Вопрос только в том: будет ли у нас еще одна зима.

Приходили сведения из Козельска: к нему подошли монголы. Но, видимо, у наших врагов пошло что-то не так — под городом стаяло меньше тумена монгольских воинов. Если бы не часть воинов, которые были отряжены на сопровождение большого каравана с награбленным, если бы не было необходимости сопроводить женщин и детей в Муром, то можно обрушиваться на монголов с хорошими шансами на успех.

Я направил к союзному городу пока лишь Хун Ли, Лихуна, а также Лучано с небольшой группой генуэзцев. То, что эти наёмники будут участвовать в диверсионных работах против монголов, повлияло не только то, что им нужно отрабатывать немалые деньги, получаемые за службу.

Дело в том, что мы постоянно тренируемся — и так уж вышло, что тренируем и генуэзцев. Для меня самого было шоком то, что они не просто арбалетчики, а весьма подготовленные и выученные воины, владеющие и клинком неплохо. Более того, примерно треть итальянцев на тренировках весьма лихо догнала по уровню подготовленности тех, на кого я ранее делал ставки.

Так что под Козельск идут лучшие — те, у кого больше шансов совершить диверсию. И Хун Ли с ними — как один из немногих наших подрывников. У которого было полпуда пороха, четверть от того, что мы пока имели. Но, судя по всему, выимка селитры из одной из ям в Береговом состоялась и сейчас уже собирается состав для пороха.

Пока мы были в рейде на стойбище, мои люди, оставшиеся в Острове, без дела не сидели. Я уже не говорю о том, что огромный склад ломится от бумаги. За это время были сделаны ещё пять зеркал — без оправы, так как драгоценных металлов почти не осталось. Но для нас главное — чтобы было зеркало. И чтобы золота хватало на их изготовление. Поэтому они дороги. Но до сих пор нет серьёзного дохода от них.

На самом деле то, как Лучано продал зеркала своему дяде, вышло хоть с прибылью, но точно не с приставкой «сверх». Наверное, должно пройти время, когда эти изделия достигнут Константинополя, Венеции, может быть, Генуи — и тогда найдётся спрос. Нужно быть начеку, чтобы нас не облапошили.

Я вышел на свежий воздух из своего протоплённого дома. Кирпич у нас хоть есть, но пока идёт на нужды строительства крепости у входа в лес, со стороны половцев. Дефицит этого строительного материала, как и цемента, настолько критичен, что даже я — воевода, глава этого поселения — не могу поставить себе печку.

Себе не могу, однако мною было принято решение, что московскому князю, в его уже почти построенный терем, нужно обязательно поставить первую печь.

За четыре дня после моего возвращения и после того, как я узнал о событиях, я решил, что пока ничего критически важного не произошло. Так что я неоднократно общался с Владимиром Юрьевичем словно бы обучая, одновременно изучая его. Как-никак, но единственный князь, которого я знаю и, возможно, на которого решусь делать ставку.

Говорят, что люди не меняются. Нет, в это я не верю. Меняются — и ещё как. Только для этого нужно оказаться не в тепличных условиях, когда жизнь не бьёт больно по голове, а, когда всё резко меняется и происходит событие, после которого нужно либо сойти с ума, либо измениться и взять себя в руки.

Владимир оказался из тех, кто сумел совладать с собственными эмоциями и не сломать себе психику. И теперь он демонстрировал мне и лояльность, что подкупало, и разумение, как все должно быть после того, как изгоним ворога. Ну и как этого ворога нужно изгонять.

Посмотрим еще, каков он этот гусь — князь Московский. А пока меня заботил совсем другой вопрос. Очень заботил.

Вот нельзя так говорить, но если мысли только об этом, то невозможно самому себе врать. Наши женщины и дети — наша главная обуза и уязвимое место. Причём, когда я говорю «наши», имею в виду уже и женщин, и детей из Козельска.

Мужчины — прежде всего диверсионные группы — отправились к союзному городу. Вместо них, оставив дома и шалаши, прибыли более трёх сотен женщин, детей и откровенных стариков из Козельска. А теперь мы готовим огромный караван из более чем тысячи женщин и детей, которых будем отправлять в Муром.

И опять же потребуется не менее трёх сотен бойцов, чтобы сопроводить наших любимых к этому городу. Эти триста отправятся дальше, а на ближайшие два дня сопровождением будет аж тысяча ратников.

Разведка сообщила: пусть даже больших соединений монголов на пути и не предвидится, но отряды по триста сабель и луков шастают вдоль условных границ Муромского княжества. Всё это, конечно, опасно.

Но сейчас, когда настал пиковый момент, мужчины не должны оборачиваться назад, смотреть, что делают их женщины и дети. Они должны смотреть лишь вперёд и думать, как уничтожить врага. Так что пусть родные уходят, чтобы мужчины делали то, что должны.

Бабы и детишки плакали. Вой стоял такой, что закладывало уши. Я бы предпочёл услышать мелодию самого жёсткого боя — но только не это.

Не все женщины уходили, не все дети покидали остров. Немало женщин были привлечены к различным работам, которые было необходимо проводить и сейчас — и тем более когда случится бой.

Бабка Видана, конечно, оставалась на поселении и оставляла вместе с собой сразу полтора десятка женщин. Они либо до общения с этой ведьмой, либо после её науки смогли освоить врачевание. Они должны были стать теми, кто мог бы дать чуть больше шансов на выживание. Тем более что почти вся наука, которую преподавала Видана, была направлена на то, чтобы эти женщины могли оказывать помощь при ранениях.

Однако приходилось наблюдать, как большинство женщин и малых детишек перевозят плотами на сухую землю, где уже построены колонны многочисленных телег.

Муром находится не так далеко. Если не идти пешком, а постоянно ехать, то вполне можно добраться за пять дней. Посыльные, которых я отправлял в этот город, вернулись и вовсе через шесть дней — с дорогой туда и обратно.

Наших людей примут ненадолго: мы должны забрать их не позднее чем до середины лета. Однако я думаю, что с той платой, которую я даю муромскому князю, он будет готов поселить всех людей, которых я буду присылать, на постоянное место жительства.

С награбленным из монгольского стойбища финансы сильно поправились. Теперь можно сказать, что у нас столько денег и ценных вещей, что было бы куда это всё девать.

Была бы какая-нибудь биржа труда, наёмников, где можно было бы взять неограниченное их количество, — я бы на этой бирже сейчас разгулялся. Даже генуэзцев, которые обходятся очень дорого, мог бы позволить себе — не менее, чем шесть тысяч.

Богато жили всё-таки русские города были в домонгольскую эпоху — смогли нарастить жирок. Очень наши предки неграмотно поступали со всеми богатствами, которые имели. Тканями, культурой вооружения можно было бить даже монголов. Что, в принципе, я, и те русские люди, которые ко мне примкнули, доказываем опытным путём.

Мы не взвешивали, но серебро и даже золото, привезённое из стойбища, считалось у нас не в гривнах, а в пудах это по шестнадцать кило. Ковров было взято столько, что теперь в каждом доме будет как минимум один. Шёлка взяли, что, если даже всем бабам пошить сарафаны из этого материала, а мужикам — штаны, останется ещё половина.

И это было удивительным. Складывалось впечатление, что монголы будто бы хотели торговать и свозили шёлк на своё стойбище из Китая. Или всё же на Руси было этого материала много? И если покопаться в каких-нибудь закромах любого удельного князя, то можно оттуда и шёлков, и ковров достать немерено?

— Я буду скучать по тебе, — сказала Таня.

Она сидела на одном из сундуков, которые были на той лодке, из которой я провожал взглядами переселенцев. С её глаз бурным потоком лились слёзы — такую свою женщину я ещё никогда не видел.

— Я тоже буду скучать по тебе. И сражаться буду в том числе и за тебя, — сказал я, стараясь не уподобляться своей жене и многим бабам, которые продолжали рыдать.

Вот только своим глазам в этот раз я приказать не мог. Одинокая, каким я становлюсь с отъездом Тани, мужская слеза скатывалась по моей щеке, застревая в отросшей бороде. Чувствуя, что вот-вот нахлынет буря эмоций и могу не сдержаться, я поднял голову вверх.

Свинцовые тучи надвигались на нас. Скоро случится дождь. И, может быть, он станет спасением. Люди озаботятся тем, чтобы укрыть своих детей плотными шерстяными тканями, закрыть занавесками кибитки, чтобы внутрь не попала влага. И одновременно эти же люди закроют себе обзор — не будут смотреть на те места, к которым уже привыкли и которые покидать не хотят.

Они не увидят, пытающихся быть мужественными, лиц своих мужчин. Словно бы в отдельном мирке, попробуют забыться о том, что покидают эти места. И что, когда они вернутся — или если они вернутся, — то многих из тех, кто сейчас стоит в лодках или на возвышенностях, на крепостных стенах, уже не будет. Часть из этих мужчин уже никогда не посмотрит на них и не будет кусать свои губы, стараясь не разрыдаться.

Я крепко обнял Таню, роняя голову в её волосы. Сегодня впервые она не проводила утренний обряд: обнажённая, не расчёсывала свои волосы, не отрывая глаз от своего изображения в подаренном мной зеркале. Переживает, как, возможно, никогда ранее. Я чувствую ее эмоции, как собственные, которые так же яркие и болезненные.

Тяжело… Поэтому я стал не просить, а требовал, чтобы процесс подготовки к отправке людей был как можно быстрым.

Я ещё немного колебался, прежде чем отдать приказ гребцам на том судне, где находились я и Таня