Русь непокоренная 4. Выход из тени

Глава 18

Половецкая крепость.

10 июля 1238 года.

Нынешний военный совет выдался чересчур, просто невыносимо эмоциональным. Страсти в шатре кипели такие, что принимать в подобной обстановке качественные, взвешенные решения было попросту невозможно.

На повестке стоял лишь один, но острый вопрос: стоит ли нам прямо сейчас, развернув полки, бросаться выручать плененного князя Василько, или же нужно стиснуть зубы, немного обождать и попытаться вызволить его через переговоры. Поступали мысли и выкрасть, проникнуть в стан к Михаилу Черниговскому, как к врагу.

Если бы проклятых монголов не было поблизости, мы бы даже не стали учитывать этих заносчивых русских князей в своих раскладах — просто пришли бы и силой забрали своего. И эта новая, родившаяся в череде преодоления трудностей тенденция мне, по правде говоря, очень даже нравилась. Те люди, которые стояли плечом к плечу с нами в строю, проливая кровь — это были «наши» люди. А мы своих нигде и никогда не бросаем.

— Мы не можем сейчас воевать с русскими князьями, — жестко, пытаясь перекрыть гул голосов, рубя ладонью воздух, сказал я.

— А они с нами, значит, могут⁈ — взвился, чуть ли не срываясь на крик, воевода Вадим. Глаза его метали молнии, рука инстинктивно легла на рукоять меча. — Где был этот благостный Михаил Черниговский, когда Козельск харкал кровью, отбиваясь от монголов⁈ Где они все отсиживались⁈ Только ты и пришел, ты помог подготовить город. И мы выстояли. А потом и разбили самого Субэдея, пусть черви жрут его плоть!

— Да я и не призываю бить князьям поклоны! — не менее эмоционально, повысив голос, парировал я. — Но поймите вы, люди добрые, остыньте! Мы ведь главную силу, монголов, еще не разбили! Ордынские тумены стоят совсем рядом, только и ждут нашей оплошности. Как можно сейчас, новую смуту учинять⁈ На радость степнякам⁈ Хитрее, изворотливее быть надобно. Посеять сомнения в ближних князей.

Нужно было честно признаться самому себе: у меня у самого кулаки нестерпимо чесались. Господи, сколько же мы уже потеряли своих близких в этой мясорубке! Сколько страшного пережили, как голодали в осадах, как страдали, как решались на смертельные авантюры, побеждали вопреки всему и горько проигрывали… И всё это только ради того, чтобы теперь явился какой-то удельный князек, который благополучно отсиделся в своем Чернигове, палец о палец не ударил для общей победы, а теперь вдруг захотел подмять под себя всю истекающую кровью Русь? Разумеется, мириться с этим я не собирался.

Но когда у людей преобладают такие яростные эмоции, предлагать что-то дельное нет никакого смысла. Горячее сердце напрочь блокирует холодный разум.

Поэтому я просто круто развернулся и молча вышел из шатра в ночную прохладу. Мне нужно было сперва дать им остыть, выпустить пар, а самому — отдельно, в тишине обдумать, как выигрышно повернуть эту ситуацию, которая на первый взгляд казалась абсолютно проигрышной.

Вернулся я лишь погодя, когда яростные крики внутри стихли, сменившись тяжелым, хриплым дыханием.

— Всё? — спокойно спросил я, обводя взглядом своих соратников.

Они, может быть, и дальше бы пылили и слали проклятия на головы князей, но мое подчеркнуто холодное, рассудительное состояние смутило и отрезвило многих.

— Всё, — криво, но с пониманием усмехнулся Евпатий Коловрат. — Накричались вволю. Говори свой умысел, воевода. Что придумал?

— Да нечего тут долго думать. Наш первый и главный враг — ордынцы. Вот их мы и должны разбить в первую голову. А вот уже «после» победы мы пойдем и предельно жестко поговорим с русскими князьями, которые, словно падальщики, слетелись поближе, чтобы поживиться на чужой крови, — веско отчеканил я.

— Речи твои правильные, — хмуро кивнул Вадим, немного успокоившись. — Но мы никак не можем не показать своего неудовольствия тем, что они нашего человека силой взяли. Мы должны ответить.

И было видно, что практически все присутствующие в шатре с ним абсолютно согласны. Гордость дружины требовала сатисфакции. Вольница у нас родилась под стать бродникам.

— А мы и ответим, — моя улыбка вышла недоброй. — Я уже усадил всех наших грамотеев писать подметные письма. Будет их много, сотни. И в ночи наши пластуны скрытно раскидают эти листы по всему лагерю и Михаила Всеволодовича, и Даниила Романовича.

В шатре повисло молчание. Все напряженно обдумывали этот нестандартный, неслыханный ход. Подобное информационное оружие на Руси еще никем и никогда не применялось. Да и не могло применяться по одной простой причине: дешевого писчего материала до моего появления здесь почитай что и не было. На дорогом телячьем пергаменте много подметных писем в народ не напишешь — разоришься в первый же день. А вот моя бумага стоила копейки.

Это если самим производить, а продаем-то мы ее задорого. Вот… нужно заканчивать со всем этим. Склады ломились, уже можно было большой караван засылать хоть бы и сразу в Константинополь.

— Пусть их ратники утром поднимут эти грамотки, прочитают да хорошенько подумают о том, что творят их алчные князья, — продолжил я развивать свою мысль. — Тем паче, что Михаил Всеволодович привел с собой не только личную дружину, но и киевское городское ополчение. И, насколько доносят мои лазутчики, там еще полно отрядов «охочих людей», которые изначально шли на помощь нам, но по дороге присоединились к княжеским стягам. По всему видать, простой люд свято верит, что князья ведут их воевать с монголами, а не со своими русскими братьями. Откроем им глаза.

И не сказать, чтобы я всерьез рассчитывал на немедленный вооруженный бунт в княжеском лагере. Нет. Но зерно сомнения будет посеяно. И по крайней мере, случись что непредвиденное, никто в их войске сильно не станет горевать, если их самодовольных предводителей вдруг… не станет.

При этой мысли я многозначительно посмотрел в сторону стоящего в тени Мирона. Взгляд наш встретился. Мирону не так давно уже было доверено деликатно «убрать» Ярослава Всеволодовича. Со своей задачей мой главный диверсант тогда справился безупречно: великий князь просто отдал Богу душу. И даже особых подозрений, что к этому мог приложить руку кто-то из моей команды, ни у кого не возникло. Нет князя — и ладно, пути Господни неисповедимы. Масштабного расследования бояре учинять не стали.

— А в том, что нам нужно бить прямо сейчас именно монголов — в этом мы получим невольную тактическую поддержку и со стороны пришедших князей, — подытожил я, переходя к стратегии.

Как же хорошо, когда вокруг подобралась такая толковая компания ветеранов. Им не надо разжевывать азы военного искусства и объяснять «почему именно». Вот вроде бы мы уже находимся в шаге от войны с двумя сильнейшими русскими князьями, а вышло так, что одним своим присутствием они выстраивают нам мощную поддержку!

А вся суть заключалась в том, что ордынцы, как ни крути, но теперь вынуждены будут постоянно с опаской оглядываться на подошедшие свежие полки Черниговского и Галицко-Волынского князей. Монголы не знают об их истинных намерениях, а значит, будут смертельно бояться удара в тыл с их стороны. И даже, может быть, в суматохе боя этот удар от княжеских дружин действительно последует — просто из инстинкта самосохранения.

В любом случае, из-за присутствия русичей у себя за спиной монголы не станут распылять свои силы. Они будут скованы в маневре. А мы воспользуемся этим и ударим по их лагерю неожиданно, на самом рассвете.

Но всё же, распуская военный совет, я отдал еще один, самый важный для моей совести приказ. Я послал двух лазутчиков, чтобы те, пробрались между секретами и постами монголов, а потом и русичей в княжеский лагерь. Они должны были найти плененного Василько и донести до него наше видение ситуации. Он должен знать: мы его не предали. Мы за ним обязательно придем. Чуть позже.

До самого вечера я в напряжении прождал, когда мои лазутчики вернутся с ответом из стана Михаила Всеволодовича. Но появились они только ближе к полуночи. Изрядно побитые, со следами плетей на спинах и разбитыми в кровь лицами.

— Князь Василько ни жив ни мертв, в цепях сидит, — тяжело дыша и сплевывая кровь, доложил старший из разведчиков. — А нас сперва насмерть чуть не забили, а потом отпустили с княжеским наказом. Велели передать: чтобы ты, воевода, поутру пришел к ним с повинной головой и в ноги поклонился. И чтоб отдал всё свое войско под их высокую руку. Тогда, дескать, они сами своей милостью разобьют монголов, а уж с тобой поступят по своему усмотрению. Ибо они суть Рюриковичи, кровь от крови, и никто иной на этой земле не имеет права править русскими людьми и полки за собой водить. Таково их слово.

Я слушал этот бред, и желчь подступала к горлу. Да, можно было бы удариться в жаркую политическую полемику. Можно было бы через послов напомнить этим спесивым гордецам, что среди нас вообще-то находится князь Владимир Юрьевич, который по лествичному праву может и не так, а вот по майорату имеет куда больше законных прав на наследование великим княжеством Владимирским.

Но к чему эти пустые разговоры? Старые законы престолонаследия на Руси нарушались уже столько раз, что и вспоминать о них тошно. Нам жизненно необходимо издавать новые законы, жестокие и прагматичные, которые будут соответствовать кровавым реалиям нынешнего времени, а не цепляться за «старину глубокую».

Тем более, что эта самая «старина» со своей удельной раздробленностью наглядно доказала: противостоять железной дисциплине завоевателе разрозненные русские князья не могут. Да и, судя по их поведению, не очень-то и хотят, предпочитая грызться за власть на пепелищах.

Гнев пришлось загнать глубоко внутрь. Глухой ночью, за час до спасительного рассвета, наши полки начали готовиться не просто к дерзкой вылазке, а к грандиозному полевому сражению. Еще ни разу мы не давали степнякам открытого боя такого масштаба. И, по правде сказать, сидели бы мы и дальше за крепкими стенами нашей крепости, методично истощая силы монголов, если бы не явились эти незваные русские князья, смешав нам все карты. Теперь приходилось рисковать.

Я с затаенной тоской наблюдал, как моя Танаис — а в этом суровом обличии, затянутая в жесткие кожаные доспехи, с луком за спиной, она никак не вязалась с образом моей домашней, ласковой Танюши — собиралась в бой.

Да, она клялась и дала мне твердое слово, что будет лишь издали командовать отрядом легкой половецкой конницы. Что они не станут ввязываться в ожесточенную ближнюю схватку, а будут лишь поддерживать наши клинья маневром и тучами стрел. Но я всё равно безумно за нее беспокоился. Ну не женское это дело — воевать! Тем более, что под сердцем она носит моего ребенка и живот уже заметно круглится.

Но удержать ее было невозможно. Ее соплеменники-половцы просто наотрез отказывались идти в смертный бой без своей Валькирии. За последние дни она полностью, безоговорочно подчинила себе чуть ли не половину всех пришедших к нам степных воинов.

Оказалось, что в венах моей жены течет самая родовитая кровь из всех знатных половецких родов, что остались в живых после монгольского разгрома. Немало статуса ей добавляло и то, что она являлась моей единственной, законной женой — неслыханная честь в глазах степняков, ведь их погибший хан подчинился мне.

А уж когда она прилюдно доказала, что умеет держаться в седле и бить из лука на скаку так, как не каждый опытный десятник сподобится, половцы и вовсе стали молиться на нее.

Я подошел к Танаис, взял за плечи, заглянул в глаза любимой.

— Помни, — тихо, но жестко сказал я, проводя последний инструктаж. — Даже если в пылу боя ты решишь нарушить приказ воеводы, мой приказ, ты не смеешь нарушить клятву, которую принесла нашему нерожденному ребенку. Ты не подойдешь к врагу ближе, чем на триста шагов. Ты меня поняла?

Она молча кивнула, коснувшись моей щеки прохладной ладонью.

Долго прощаться было некогда. Нужно было пройтись по рядам, взглянуть в глаза людям и приободрить воинов, которые заполонили всю крепость и округу перед вратами. Почитай, три тысячи тяжело вооруженных, злых и мотивированных ратных людей готовились.

Скрытность потеряла всякий смысл. Невозможно остаться неуслышанными, когда вокруг сыро подрагивает земля от сотен копыт тяжелых лошадей, когда ржут кони, звенит сталь, разносятся резкие выкрики командиров.

Мы выстраивались сразу двумя массивными клиньями, намереваясь ударить по спящему лагерю монголов сокрушительным, тяжелым рыцарским построением. Сразу следом за железной «свиньей» выдвигалась половецкая легкая конница Танаис. В их задачу входило веером обойти фланги, разить врагов на расстоянии и не давать степнякам взять наши тяжелые порядки в клещи.

Конечно, оставалась смертельная опасность того, что монгольская легкая кавалерия просто уклонится от прямого удара, отойдет в сторону и начнет методично, издали расстреливать наших закованных в броню всадников из своих мощных луков. На этот худой конец у нас был строгий уговор: по сигналу рога разворачиваться и рубить путь обратно. Уходить далеко от спасительных стен крепости и подставлять тылы мы категорически не собирались.

С другой стороны, монголов сейчас невольно подпирала дружина русских князей, вставшая лагерем неподалеку. Так что поле для маневра у туменов Батыя было крайне ограниченным. Справа их порядки зажимал густой лес и раскисшие берега небольшого озерца, слева маячили стяги русичей. Отступать степняки могли только в одну-единственную сторону — в узкую горловину низины.

Именно туда я сейчас и перевел взгляд. Я посмотрел на Лепомира. Он отвечал за направление. Удивительное дело: этот книжный, ученый муж, сам вызвался лично заняться минированием этого единственного пути отхода монголов. Нельзя сказать, что этот интеллигентный человек вдруг в одночасье осознал себя кровожадным воином. Нет, тут играли совершенно иные, глубоко личные эмоции.

Лепомир отчаянно тосковал по своей жене, не стыдясь этого. Той самой взбалмошной, боевой бабе, про которую никак нельзя было сказать, что она ведет праведный образ жизни. Не так давно она с небольшим, преданным отрядом ушла далеко на опасный Северный Кавказ, к своим родственникам, чтобы забрать их общих детей.

Уходя, Земфира поклялась мужу, что обязательно вернется, и вернется не одна. Обещала привести к нам мощное подкрепление из горских воинов-аланов. Если, конечно, к тому времени будет куда и к кому их приводить.

И сейчас Лепомир, сжимая в дрожащих руках фитили от пороховых фугасов, был готов подорвать половину Орды, лишь бы выжить и дождаться свою непутевую, но горячо любимую жену.

На самом деле, если уж быть до конца честным с самим собой, я думал, что взбалмошная Земфира просто сбежала. Сбежала от собственных страстей. Она сама никак не могла определиться между своими мужчинами, запуталась в чувствах, а тут ещё и суровый Евпатий Коловрат, по сути, грубо и по-мужски воспользовался этой женщиной. И поступил с ней ровным счетом так же жестоко и эгоистично, как она до этого поступала со своим законным мужем Лепомиром. За всё в этой жизни приходится платить.

Но размышлять о чужих любовных треугольниках было некогда.

Начался разбег конницы. Сотни кованых копыт с глухим, нарастающим гулом врезались в подсохшую землю. Хуже всего сейчас приходилось тем ратникам, кто шел в самом конце стального клина. Из-под копыт впереди идущих лошадей поднималась такая плотная песчаная буря, что наверняка бойцам было даже не видно, куда править коня. Шли вслепую, ориентируясь только на спины товарищей и рокочущий звук рогов.

Но тяжелое рыцарское построение не рассыпалось. Я видел это предельно отчётливо, пыль высоко не подымалось, сверху поле боя просматривалось. Я наблюдал за разворачивающимся сражением с высоты своего командирского пункта — из надвратной башни крепости.

Хотя, видит Бог, как же я в этот раз рвался в бой! Мои руки до побеления сжимали каменный парапет, а зубы скрипели от бессильной ярости. Удерживало меня здесь лишь понимание того, что командир должен видеть всё поле, а не рубиться в слепой свалке. Но как же это было неправильно, до тошноты мерзко: я стою здесь, в относительной безопасности, за толстыми стенами, и хладнокровно командую боем, а там, внизу, в эту кровавую мясорубку летит моя беременная жена…

Ладно. Эту свободолюбивую степную женщину загнать полностью в рамки патриархального Домостроя у меня всё равно не получится. Нужно просто с этим свыкнуться. К тому же, то, что Танаис прямо сейчас на моих глазах становится живым идолом, предметом религиозного обожания среди половцев, дает мне колоссальные политические возможности на будущее. Если, конечно, у нас будет это будущее.

И вот два бронированных клина, а за ними лавиной рассыпающиеся степные воины — частью из преданных половцев, частью из наемных торков — начали стремительное движение вперёд.

В просыпающемся монгольском лагере явно началась паника. Средневековое сражение — это ведь всегда отсутствие возможности вступить в правильный бой сходу, прямо из шатра. Воину нужно проснуться, найти оружие, построиться, приготовиться, надеть тяжелую броню, оседлать коня.

И на всё это нужно время, которого у них катастрофически не было. Мы, конечно, дали степнякам считанные минуты, пока выходили из ворот, но не столько, чтобы тумены успели выстроить свои знаменитые заградительные порядки и ударить по нам первыми. Именно поэтому наши конные клинья шли в атаку чуть быстрее, рысью переходящей в галоп, ломая классические каноны, чтобы не дать врагу опомниться.

А дальше начался ад.

Я увидел, как острия наших тяжелых клиньев, словно раскаленные ломы в муравейник, с размаху вошли в крайние ряды монгольских палаток. До башни долетел чудовищный, многоголосый утробный крик и жуткий треск ломающихся копий, рвущегося войлока и человеческих костей.

Закованные в сталь кони сминали полуодетых, не успевших вскочить в седла нукеров, втаптывая их в кровавую грязь. Наши рыцари работали мечами и клевцами как на жатве, прорубая широкие, залитые кровью просеки в живом теле ордынского стана.

Монголы были и без того уже павшими духом, но бились, наверное по привычке, что так нужно — не быть трусом. Даже в этой панике, полуодетые, истекающие кровью, монголы не побежали. Они начали огрызаться, сбиваться в плотные кучи, ощетиниваясь копьями, пытаясь остановить наше продвижение телами. Из глубины лагеря уже летели первые, пока еще редкие тучи стрел, со звоном отскакивая от щитов и брони моих ратников.

И тут в дело вступили половцы и торки.

Я с замиранием сердца смотрел, как легкая половецкая кавалерия, разделившись на два рукава, изящно обогнула увязшие в рубке тяжелые клинья. Они не полезли в ближний бой. Сотни луков взмыли вверх. Слитный, визгливый звук спущенных тетив перекрыл шум битвы, и на головы собирающихся в контратаку монголов обрушился смертоносный ливень.

Танаис держала слово. Ее отряд кружил на безопасном расстоянии, не подходя ближе трехсот шагов. Я видел ее развевающийся на ветру золотой плащ. Она стреляла на скаку, не переставая отдавать звонкие приказы, которые я, конечно, не слышал, но чувствовал нутром.

Но ситуация на поле боя меняется быстрее, чем мысль.

Из-за холма, обойдя лесной околок, вдруг вынырнула скрытая доселе тысяча тяжелой монгольской панцирной кавалерии — гвардия, кэшиктены. Они уже были в седлах и при полном вооружении. И ударили они не по нашим рыцарям, которые увязли в лагере, а во фланг легким половецким отрядам Танаис, стремясь отрезать их от крепости и раздавить.

— Резерв в сотню крылатых! — сухо сказал я и указал рукой направление.

Эмоции потом. Как и то, что спрошу с разведки, как не усмотрели этот отряд. Но нет же, монголы не были готовы к нашей атаке, не могли эти тяжелые монгольские воины знать о нашей вылазке.

Половцы дрогнули. Тяжелые монгольские кони, закованные в броню, неотвратимо надвигались на легких степных лошадок. Расстояние стремительно сокращалось: двести шагов, сто пятьдесят, сто…

Я видел, как Танаис, вместо того чтобы дать команду к отступлению и спасать свою жизнь, вдруг развернула коня. Забыв про уговор, забыв про ребенка под сердцем, она выхватила кривую саблю и, издав пронзительный гортанный крик, рванулась наперерез надвигающейся железной лавине кэшиктенов, увлекая за собой замявшихся половцев.

Но выходил резерв. Он был не большим, но состоял из лучших и экипирован так, как и монгольские элитные тяжелые не были.

И теперь ордынцы получали удар во фланг. Не большим числом ратных, но стояла такая пыль, что рассмотреть сколько именно конных, с копьями наперевес приближаются, враг не мог. Кэшиктены стали разворачиваться, оставляя в покое половцев. Но поздно…

Треск, крик, звук от падения сраженных тел. Крылатые ломали свои длинные пики о тела монголов. Они разряжали арбалеты, прошивали построение монгольских тяжей. И тут еще и развернулся Евпатий и ударил своим отрядом в триста конных остатки тяжелой монгольской конницы. Разгром.

А половцы быстро сориентировались, они уже стреляли по монголам в лагере, не обращая внимания на тяжелых конных врага.

Но уже сотня степных завоевателей из монгольских степей начала обстрел стрелами, вторая сотня включилась в сражение. Быстро они…

От автора:

Бессмертный дух, который варит кофе, борется с демонами и хочет покорить людей в дореволюционном Петербурге? Новое фэнтези от Емельянова и Савинова https://author.today/reader/560897/5312496