Сестра моя

Глава 12. Темный огонь Переславы

Виташа толкнула Переславу в плечо, та недовольно буркнула со сна, но тут же резко открыла глаза, вспомнив, где она, и что вчера случилось.

‒ Там мужики собрались уже идти. Пойдешь с нами?

Переслава встала, сдерживая порыв отказаться. Толку от нее в этих поисках? Леса она не знает, да и вообще. Зачем искать? Кого? Нет уже девки, сгинула. Туда ей и дорога. Но идти было нужно, ведь еще ответ перед мужем и этим его названным братцем держать. Она не боялась. Чувствовала внутри какое-то торжество, радость, и даже силу. Как вернется, будет настаивать, чтоб Венрад со двора ушел. Куда хочет. Но чтоб духу его в доме не было.

Быстро расчесав волосы и убрав их под повойник, Переслава потянулась к полатям, проверить дочь. Ее светлая головка торчала ясным солнышком среди русых головенок ее сестричей и братичей. Провела рукой по волосам, еще раз умилилась их шелковистости и застыла. Дотронулась еще раз. Лоб дочери горел огнем. Переслава потормошила ее за плечо.

‒ Зо́ря, Зоренька, проснись!

Зо́ря пошевелилась, но не ответила, лишь промычала что-то. Сзади кашлянула Виташа, уже одетая на выход.

‒ Помоги вниз спустить. Жар у нее.

У Переславы и самой щеки горели огнем. От страха.

Вдвоем они сняли девочку с полатей, положили на скрытку, где до того спала Переслава. Зоря, вся горячая, как сковорода-блинница, не открывала глаз. Лишь обтерев ей лицо мокрой тряпкой, удалось разбудить.

‒ Матушка, не трогай ты меня, ‒ простонала Зо́ря. ‒ Спать хочу, моченьки нет.

Виташа принесла воды, Переслава приподняла голову дочери, заставила выпить, та хныкала и просилась спать. Виташа покачала головой и ушла, сказав, что раз такое дело пойдут уж без нее.

Зо́ре на глазах становилось хуже.

‒ Рада, сестричка моя, ‒ бормотала она, ‒ Рада, почему без меня ушла? Вернись или меня возьми...

Переслава закрыла рот руками. Сглазила порченная девка ее кровиночку, чары навела, а теперь с собой в Навь увести хочет. Она упала на тело дочери, тихонько завыла:

‒ Не отдам, нет! Не дождешься, лесное чудище. Моя, только моя...

***

Бежаничи разошлись по лесу парами и тройками, а к полудню, как было уговорено собрались на поляне у кривой березы, куда девки по весне бегали закликать весну.

Все смотрели на Дубояра. Он проверил все ли на месте, не хватало еще кого-то из своих потерять.

‒ Ни следочка, ‒ ответил на его взгляд Охрим, лучший охотник в роду. ‒ Как сквозь землю провалилась. Леший ее утащил, что ли...

Бабы тут же осенили себя знаком Велеса. Не стоит поминать лишний раз лесного хозяина.

‒ Может, Леденица ее прибрала?

Тягостное молчание повисло над поляной. Ведунья жила в здешнем лесу давно, к ней привыкли. Конечно, многие надеялись, что она им вместо старой волхвы Беряши станет, но Леденица, как в землянку вселилась, от доли этой отказалась. За отварами и оберегами, мол, приходите, если чего надо, а обряды править уж увольте ‒ не достойна. Местные это решение приняли, раз сама считает, что нет в ней сил для таких дел, так и ладно. Богов гневить ненадлежащим исполнением тоже не годится. Бабы и девки, правда, к ней захаживали. Боялись, а шли. Особенно, кто судьбу хотел узнать или заговор сотворить, чтоб жениха хорошего Макошь послала или деток Лада здоровых дала. И ведь помогали нашептывания ведуньи. Каждые две недели приносили ей в условленное место короб с едой, забирали пустой.

Иногда Леденица выходила к ним, порой предупреждая о чем-то. Чаще о плохом. Вот засуху три года назад предсказала. Старики поверили, насадили больше проса, ему воды не так много надо. Так ничего, справились. Правда, стали дети в лесу пропадать. Дело обычное, не было года, чтоб в лесу кто не пропал или в реке не утоп. Но все чаще и чаще винили в том ведунью с Бронь-горы. Прогнать же или не дай чуры убить, пока не решались. Проклянет же, успеет, даже если вместе с избушкой ее пожечь. Тут без другого волхва не обойтись, только более сильный может с ней справиться. Да где его взять?

‒ Что, родичи, по домам? ‒ Дубояр принял решение. Все молчаливо согласились. ‒ Или кого к Леденице отправить, помощи просить?

‒ Ага. Повадился кувшин по воду... ‒ хмыкнул Виташин братич. ‒ Она же и утащила, слово даю. Уже небось косточки обгладывает.

Виташа вскрикнула и замахала руками ‒ вот же язык поганый! Тот отшатнулся, а Виташа за его спиной увидела такое, что застыла и рот открыла.

Другие обернулись посмотреть, что так поразило бабу. К ним между деревьями шла девочка, да, кажется, девочка, а не лешачиха какая.

Виташа всплеснула руками.

‒ Рада! Ты?

Все уставились на диво дивное. Рада не выглядела испуганной и сильно уставшей. Рубаха, да, замызганная, но в остальном, будто и не в лесу ночь провела. Виташа бросилась было к ней, но Дубояр остановил, вытащил из-за пояса топор, увидел, как застыла на месте Рада и как у нее на лице разлился страх.

‒ Не бойся, ‒ он чуть подался вперед, ‒ возьмись за обух.

Рада поставила корзинку, вытерла ладошку о рубаху и положила ее на холодное железо. Все облегченно выдохнули. Раз железа не боится, значит, человек, а не навий дух.

‒ Простите, ‒ Рада опустила голову, ‒ заплутала я. Ягоды собирала, и не заметила, как одна осталась.

‒ Так, а где ж ягоды-то? ‒ Виташа заглянула в пустую корзинку.

‒ Съела, ‒ Рада попыталась улыбнуться. ‒ Ночью.

‒ Как тебя саму волки не съели... ‒ добродушно усмехнулся Дубояр.

‒ Не, они в эту пору не голодные, ‒ мотнула головой Рада. ‒ Зайцев много, и другой еды тоже.

‒ Ишь, ты! Понимает она, надо же... Что ж, тогда точно домой. Работа сама себя не сделает.

Рада двинулась вслед за тетей Виташей, которая хотела вести ее за руку, чтоб снова не потерялась, но Рада словно не заметила, пошла одна. Не маленькая она больше.

Утром Леденица разбудила ее, кормить не стала, дала погрызть сухарик да воды запить. Сказала, что отведет к дому.

‒ Идем, пока мужики не начали лес прочесывать. К обеду как раз решат, что я тебя съела, ‒ она хрипло захихикала. ‒ Да, и лучше про то, что было, не рассказывать. Все равно не поймут, а сторониться станут.

Рада не поняла, что именно не рассказывать, но на всякий случай решила не рассказывать вообще ничего. Она шла за Леденицей по еле заметной тропке, иногда сворачивая и пробираясь через бурелом. Рада все думала над этим сном, не сном, и не могла перестать.

‒ Тетенька Леденица, а в Забыть-реке еще какие-то мои страхи остались?

Леденица еле заметно кивнула, не поворачивая головы.

‒ А когда мы пойдем их искать?

‒ Никогда. Ты и так больше чем нужно увидела и узнала.

Рада обежала ее и преградила путь, и после так и шла спиной назад.

‒ Почему? Мне после так хорошо и свободно стало. Я еще хочу.

‒ Мала ты еще, вот почему. Да ты ж и помереть могла, и я бы не спасла, не успела. Это чуры тебя уберегли, сил дали.

‒ Нет у меня чуров, ‒ горько ответила Рада. ‒ Матери я не знаю, и матери и отца ее, деда и бабку свою, тем более. Венрад же, батюшка мой, и вовсе без роду. Говорит, еще маленьким дома лишился и с тех пор так один и скитается. Даже не помнит, в какой веси народился. Вот и хочу узнать, кто я и откуда. Как думаешь, подскажут мне те, которые там, в реке?

Леденица остановилась, подняла с земли сучок, ногой отгребла листья. Стала что-то рисовать на земле.

‒ Вот тут Кологрив, ‒ она ткнула палкой в одну точку на рисунке. ‒ Вот тут Мистна в Волшу впадает. Здесь на излучине твои Бежаницы, далее Затоничи, далее Пустольцы, а вот тут протока в сторону отходит, камышом заросла, не разглядишь. Ива там растет плакучая, ствол над водой протянула, ветви в воде полощет. Русалки на ней сидеть любят, а протоку так и зовут ‒ Русальей. Так вот, если дальше по протоке поплывешь, русалок не убоишься, то как раз к Бронь-горе выйдешь. Только с другой стороны. Поняла?

Рада кивнула, стараясь запомнить рисунок. Так, пожалуй, можно незаметно ото всех к Леденице прийти. Она обрадовалась, совершенно не думая, где возьмет лодку и кто ее одну из дома отпустит.

‒ Вот как пройдет тебе полный круг лет*, так и приходи.

Рада разочарованно сморщилась. Ведунья разрушила все ее смелые мечты, и, увидев это, лишь усмехнулась.

‒ Ничего, потерпишь. Если жива будешь, придешь. Даже если меня не будет, все равно приходи. Путь я тебе показала, а там, как Макошь решит.

К полудню они дошли до березовой рощи, там Леденица остановилась, положила ей руку на плечи, посмотрела в глаза внимательно.

‒ Быть тебе, девка, или очень счастливой или очень несчастной. Суденицы тебе такого наплели, что и сами запутались. Большего не скажу, не вижу. Кто-то больший, чем я, тебя ото всех закрыл, спрятал.

‒ А как мне его найти, того,кто меня прячет?

Леденица выпрямилась так резко, что чуть не упала.

‒ Не надо искать. Сам найдет. Зря, что ли, прятал. Иди, не мешкай. Вон туда прямо, через рощу, там к луговине выйдешь, а дальше уж и реку увидишь и Бежаницы твои.

Не сказав более ни слова, она пошла назад. Рада постояла, подумала и бросилась следом.

‒ Ну, что еще? ‒ недовольно обернулась Леденица.

Рада обняла ее за пояс, прижалась.

‒ Спасибо, тетенька Леденица.

Леденица поджала губы, нахмурилась, потом неожиданно для себя погладила девочку по голове. Вытащила из берестяной укладки на поясе костяной гребень, которым утром расчесывала волосы.

‒ Держи вот, подарок от меня. Береги, пригодится.

Рада прижала гребень к груди, Леденица же легонько оттолкнула ее и пошла быстрым шагом в обратный путь.

***

Переслава металась по избе, то воды налить, то дверь в сени открыть, чтоб свежего воздуха дать, то, наоборот, закрыть, чтоб теплее стало. Зо́ря горела огнем, но через пару лучин покрывалась испариной и начинала дрожать, укутываясь в одеяло. В избе осталась лишь ребятня, которае сейчас занималась домашними делами: кто воду носил, кто за скотиной ухаживал, кто поленницу складывал. Взрослые родичи ушли в лес, искать пропажу, оставили ее одну с больным дитем. У Переславы от обиды и страха дрожали губы. Пыталась молиться, но не получилось. Кого просить? Макошь, Ладу, Сварога? Услышат ли?

Переслава, приложила руку к груди, где в холщовом мешочке на шнурке спрятан крест. Год назад она приняла его из рук отца Манфреда, выпила глоток сладкого вина, постояла, закрыв глаза, пока черносвитник, положив ладонь на ее склоненную голову, бубнил на непонятном ей языке. Манфред обещал, что жизнь ее измениться, станет легче, уйдут тревоги и страх. Обманул.

Пыталась она молиться новому богу, но получалось плохо, не могла она поверить, что человек, пусть и рожденный от бога, так же всесилен, как и Сварог с Перуном. Только сейчас начала она понимать, что ходила к отцу Манфреду не за молитвами, а за успокоением. Бледнолицый, с серо-тусклыми глазами и бесстрастным лицом, он всегда готов был выслушать, сказать ласковое слово, она помнила, как пронзала ее дрожь, когда его теплая рука касалась ее руки, и тут же прокатывалась по телу знобливая дрожь, а потом становилось покойно, благостно.

Рассказывал Манферд истории про своего бога, больше похожие на кощуны. Про учеников его рассказывал и тех, кто пошли за ним. Там было столько горя, страха и страданий, но в конце всем даровал бог свою милость и забирал в дивный сад, где всегда светит солнце и нет зла. Слушала бы и слушала его, сидя на лавке и чувствуя горячее мужское дыхание на виске.

Ах, глупая баба! Переслава вскочила, сдернула мешочек и уже хотела швырнуть в печь, да вспомнила, что там же и первая спряденная ею нить, которую мать всегда бережет, а как приходит время отдает дочери, когда та замуж выходит, чтоб оберегала от злых чар. Наверное, боги прогневались на нее, им-то все известно, ведь не только по делам они судят, но и по мыслям. А мысли у Переславы нынче черные, такие что и самой страшно. Слезы текли из глаз, заливая лицо, аж дышать трудно.

В сенях послышался шум, потом дверь отворилась, и вошел отец, за ним еще кто-то. Сквозь пелену Переслава увидела невысокую фигурку.

‒ Тетя Переслава, что с Зорькой?

Рада бросилась к лежанке, Переслава вскочила, загораживая дочь, зашипела дикой кошкой:

‒ Прочь! Уйди, навье отродье!

Выскочила Виташа, обняла Переславу, оттащила. Рада бросилась к Зо́ре, присела рядом, потрогала за плечо.

‒ Зорь, ты чего? Вставай-ка!

Зо́ря открыла глаз и правда села ‒ резко, как от испуга. Увидела Раду, бросилась ей на шею.

‒ Радка! Вернулась! Я думала, ты меня бросить решила, хотела за тобой уйти.

‒ Вот глупая, ‒ засмеялась Рада. ‒ Я в лесу ночевала, вымокла вся, но ничего, не пропала.

Виташа, которая отвела Переславу в дальний угол, смотрела, как болтают девочки, словно и не лежала одна только что при смерти, а вторая не из лесу вернулась, а из гостей с пирогами. Переслава сидела бледная, кулаки сжаты, губы стянуты в тонкую ниточку.

‒ Видишь, сестра, что творится, ‒ произнесла она тихо, ‒ присосалась пиявка, чуть жизни кровиночку мою не лишила. Ничего, найду управу.

Ничего не ответила Виташа, нечего ей было сказать. За дочь сестра боится, это понятно, но что ненависть ей глаза застит, это она тоже понимала. Может, девочка эта, Рада, не беда Зорькина, а наоборот, спасение?

Через два дня собрались ехать обратно в Кологрив, как Дубояр не уговаривал ‒ ведь на праздники приехали, но Переслава не отвечала, глаза ее были обращены куда-то внутрь себя, к чему-то она словно прислушивалась и на все увещевания вроде и соглашалась, но вещи меж тем собирала. Зо́ря совсем поправилась, от лихорадки не осталось и следа, и все заставляла Раду рассказывать, как она по лесу бродила и как ночью одна не забоялась.

‒ Я бы со страху померла, ‒ вскрикивала она, слушая, как Рада с горящими глазами говорила, как чуть в болото не забрела, как кончился лес светлый и начался лес темный мокрый, полный бурелома.

‒ Ничего, я ж к лесу привычная, ‒ пожимала Рада плечами.

‒ А как же ты на дерево забралась? ‒ спрашивал кто-то из многочисленной Дубояровой родни, вечером набившаяся в избу. Всем хотелось послушать рассказ той, что забрела в Темный лес и вышла оттуда. Сама! Чудеса, да и только.

‒ Ой, не знаю, ‒ вздыхала Рада. ‒ Не помню. Увидела дерево с толстой веткой, прыгала, прыгала и допрыгнула, потом так вот подтянулась и залезла.

‒ А как бы свалилась во сне?

‒ Так я пояском привязалась, ‒ Рада дергала за концы своего узорчатого пояса. ‒ Да там не особо и спать хотелось. Холодно дюже было. Мокренько. Ветка скользкая, того и гляди съедешь, до самого ствола долезла, обхватила его, так и сидела.

Рассказывая, Рада ничуть не кривила душой, ей действительно довелось однажды просидеть на дереве полдня. Еще когда жили в Лосинках. Правда, на ветку ее закинул отец. Надо было ему проверить дальние ловушки, Рада же ногу о пенек зашибла, стала прихрамывать, вот он ее и посадил, чтоб сидела и ждала в безопасности. То, что событие было три года назад, а не вчера, ее не смущало. Рассказывая, она как бы и сама верила, что так все и было. Леденица, землянка, Бронь-гора и, тем более, Забыть-река отошли и таяли в памяти туманной дымкой, что вывела ее из землянки и повела за собой. Отошли, но не отпустили. Как сон, который вроде и растаял, но нес в себе нечто важное, что и забыть нельзя, и вспоминать страшно.

Со времени возвращения от Леденицы Рада чувствовала себя очень странно, словно какая-то ее часть осталась там, и даже не в землянке ведуньи, а на Бронь-горе. Вот сидит она смеется, веселит Зорьку рассказами, как по лесу бродила, а сама мысленно с Леденицей беседует, расспрашивает обо всем, только ответов не получает. Или получает да не те, что нужны. Еще сильно пугала тетка Переслава, она и раньше-то смотрела недобро, а теперь от нее так и сквозило ледяным холодом, таким, что Рада мерзла, если Зорькина мать в одном месте с ней находилась. Страх пришлось заменять смехом, дерзким, безудержным. Она сыпала шутками, подначивала Зорьку, щекотала.

Виташа лишь головой качала, но не Рада ее беспокоила, а сестра. Что-то с ней такое случилось, и не сейчас, давно еще. Только что? Пыталась поговорить, вызвать на душевный разговор ‒ не вышло. Переслава лишь улыбалась холодно и опускала глаза, пряча темный огонь в глубине.

Лодку подготовили, поклажу сгрузили, гости отчалили. Обратный путь оказался легче: по течению, да парус поставили. Не успели оглянуться, как показались крепкие стены Кологрива, снующие по реке лодьи и струги, хлопающий на ветру парус заглушил людской гомон со стороны Гостиного двора. От пристани отчалил алеманский шнек** и направился вниз по течению к Ладогарду. Переславе показалось, что она разглядела на нем высокую фигуру в черном одеянии. Манфред говорил, что собирается ехать на Готланд, к своим собратьям по вере. Она почувствовала облегчение, пусть едет, не будет больше смущать ее речами и взглядами, сулившими запретное.

_______________________________________

*Полный круг лет - 16 лет, (у славян был 16-летний годовой цикл)

**Шнек ‒ гребное-парусное судно