Сестра моя

Глава 26. Пришла пора

Вода в котелке булькала, Рада кончила перетирать коренья и сухую дубовую кору, высыпала их в кипяток. В воздухе запахло горьким. Не удержавшись, она чихнула. Вытерла нос рукавом. Леденица понюхала воздух.

‒ Еще добавь, ‒ велела. ‒ Горечи мало. Оно таким должно быть, чтоб слезы из глаз…

Рада бросила в ступку еще пару кусочков коры. Леденица забрала у нее ступку.

‒ Пока не совсем стемнело, сходи за водой, а то потом не выйдешь уже.

Рада дернула плечом. Леденица вечно ее пугала, мол, не выходи ночью к Бронь-горе ‒ обратно не вернешься.

‒ Меня серая сестричка защитит, ‒ отговорилась она, но взяла ведро и вышла.

Прошла тропкой к ручью. Берега его густо заросли осокой и камышом, но в одном месте была протоптана дорожка. Рада зачерпнула воды, выкинула из нее какого-то жучка и встала на берегу. Смахнула волосы с лица, подняла голову, нашла Волчью звезду. Первый раз за все время, что жила у ведуньи, ей захотелось поговорить со светилом.

‒ Передай батюшке, что со мной все хорошо, ‒ произнесла она вслух, ‒ узнаю, как сестру спасти, так и вернусь.

Где-то в ручье плеснуло: то ли рыба, то ли водяница шалила. Скоро лету конец, дожди начнутся, а там и зимние холода. А Леденица ее в Навь с собой не берет. Запретила ей даже думать об этом, а как узнала, что Рада в Купальскую ночь сама туда дошла, да что с Елагой общалась, так ругалась долго, а потом день не разговаривала. Но позже гнев на милость сменила.

‒ Ты, девка, пойми, я не оттого запрет ставлю, что слабой тебя считаю, а наоборот: сильна ты, и от этого дел натворить можешь. То, что ты с Елагой сотворила, тому пример. Сильна, а знаний не хватает, и ума, ‒ она ткнула костлявым кулачком ее в лоб. ‒ Потому сиди, вари зелья, на охоту ходи, да слушайся меня, если, конечно, хочешь сестру спасти.

Первым делом же Рада ведунье рассказала, что ее к ней на гору привело. Леденица выслушала о ледяном цветке, о том, как не удалось Раде его лепестки оборвать, и лишь головой качнула.

‒ Ох, девка, могла это проклятье на себя ж забрать. Разве можно соваться в воду, не зная броду?

‒ Так лучше бы на себя и забрала! ‒ воскликнула тогда Рада. На что Леденица усмехнулась, пояснив, что и сестру бы не спасла и себя погубила.

Вот и приходилось Раде сейчас мысли и желания усмирять, да выполнять, что ведунья приказывала: отвары варить, собирать травы, сушить, запоминать от какой хвори какие составы лучше помогают. Рано поутру она еще и на охоту успевала сходить. Ставила силки на птиц и мелких зверей, птиц-водоплаек из лука била. Теперь они каждый день дичину ели, а еду, что из деревни приносили, Леденица в короб про запас складывала. Одних грибов сушеных уже корзинка набралась, и каждую лишнюю хлебную корочку старуха смешивала с солью и по мешочкам раскладывала. Говорила, что надо готовиться к зиме, будет она долгая и суровая, и вздыхала при этом, словно знала что-то еще более страшное, но пока молчала.

Помимо прочего, Леденица учила ее говорить с лесом. Рада и раньше немного умела, но сейчас приходилось ей слушать каждое деревце, каждую травинку чувствовать. По шороху ветра определять, откуда летит, что несет, какие новости рассказать может. Леденица постоянно придумывала для нее задания, каждый раз все затейливее и затейливее: то с водяницей поговорить, то медвежью берлогу найти и гостинцы лесному беру принести с поклоном и просьбой не разорять более борти* одной из окрестных деревень. Приходили к ней сельчане с подношением и просьбой отвадить лесного лакомку.

Медведя она не боялась, почему-то уверена была, что не тронет ее. Но то уже осень была, урожай с полей убрали, и бер подыскивал себе место для зимней спячки, но угощение от Леденицы принял: сушеные яблоки и малину, репку. Рада положила все это на землю и отошла с поклоном. Потом произнесла вслух просьбу. Но не ушла, осталась смотреть. Зверь оказался медведицей, и Рада поняла, что зимой родятся у нее в берлоге двое медвежат, как это обычно и бывает. Медведица уселась на землю, морду опустила, понюхала, потом на Раду посмотрела. Та решилась и спросила:

‒ Матушка-медведица, ищу я дорогу в Навь, надо мне сестрицу спасти. Подскажи, научи.

Медведица фыркнула, как показалось, с насмешкой, но потом когтями землю с травой загребла и швырнула в нее. Рада прикрылась руками, но потом увидела, что у ног ее лежит желудь, довольно крупный, с шапочкой. Но Рада подняла, к себе в сумку положила, поблагодарила и пошла обратно, поняла, что не стоит больше докучать.

Леденица лишь спросила:

‒ Приняла угощение? Ну, и хорошо. А то, что дала тебе, береги, авось пригодится.

Рада не решилась спросить откуда та про желудь знает, но на то она и ведунья. Дел на каждый день у человека, который в лесу живет, хватает. Чтобы прокормиться и жилье в порядке держать много сил надобно. Потому на лишние мысли времени не оставалось почти, да Рада и сама не хотела душу бередить, потому про дом, отца, а тем более Яра, думать много не позволяла. Все воспоминания гнала прочь, кроме одного: Зо́ря, сестрица названная, помощи ждет. Вот о чем думать надо, а все остальное уж как-нибудь потом образуется. Правда, ночами, перед сном, виделось ей лицо Яра и губы его, которые ее целуют. От этого часто она засыпала в слезах, а утром не сразу вспоминала, отчего плакала.

Несколько раз приходили Леденицу звать обряд совершить, кому-то она отказывала, кому-то нет. Раду с собой брала, но с условием, что там молчать будет и волосы под плат спрячет.

Так наступила осень, дожди все больше силу набирали, иной день и наружу не высунешься. Зато внутри сухо и тепло. Недаром Рада остаток лета крышу свежим дерном покрывала, а сверху еще и лапника наложила, стены тоже дранкой и тем же лапником обложила, изнутри же все щели мхом законопатила. Теперь даже при сильном ветре в доме сквозняки не гуляли. Дровяник за избушкой был полон хвороста и поленьев.

Вечерами они сидели у очага, Леденица или в Навь ходила или травы свои по мешочкам раскладывала. Рада же мастерила из заячьих шкурок для старухи зимние сапоги, наподобие отцовских, в которых он зимой обозы водил. У него, правда, из оленьей шкуры те были пошиты, но старому человеку, который далеко от избы не ходит, и заяц сойдет. Когда Леденица обновку примерила, прищурилась, ногой по земляному полу топнула и улыбнулась.

‒ Хороша обувка.

‒ Когда в Навь меня пустишь? ‒ спросила Рада, похвале не сильно радуясь.

‒ Скоро, ‒ Леденица зачерпнула из котелка настой, понюхала, протянула ей ложку. ‒ Спробуй-ка. Какой травы не хватает?

‒ Чабреца, ‒ ответила она, не задумываясь. ‒ А когда скоро?

‒ Узнаешь сама. Позовет тебя Навь.

Рада уставилась на ведунью, стало ей не по себе, но переспрашивать не стала.

***

В доме стояла духота. Умила краем запоны вытерла лоб, волосы под повойником мокры от пота. Она глянула на Зо́рю, что сидела на лавке, в накинутой на плечи шубе. Всю осень дочери хозяина неможилось, а зимой и вовсе силы ее оставили. Нет, работу домашнюю она какую-никакую делала, но из рук у нее все валилось, так что Переслава уж и не настаивала ни на чем. Поила ее сбитнем, даже медовухи хмельной давала, только не очень-то помогло. Водила к ней знахаря и даже лекаря иноземного приглашала.

Тот пришел, в черном камзоле и черной бархатной шапочке, осмотрел девицу, в глаза заглянул, язык попросил показать, за руку взял и застыл. Как Переслава потом Умиле объяснила, слушал, как кровь внутри тела бежит: скоро или медленно. Потом сказал, что у девицы, скорей всего, любовное томление и общее угнетенное состояние от зимнего жестокого времени. Оставил пузырек с жидкостью, остро пахнущей анисом, велел давать три раза в день по пять капель, и ушел.

Знахарь ничего такого не делал, лишь руки на темя Зо́ри положил, долго стоял, потом головой качнул. Сказал, что сухотка у болящей в груди сидит, и надо бы ее выпарить. Велел редькой настоянной на меду поить.

Ничего не помогло. Ни капли, ни редька, а от бани у Зо́ри падучая случилась, еле отпоили. Переслава ходила с красными глазами, ломала тонкие пальцы, у рта залегла горькая складка. В это же время она узнала, что отец Манфред вернулся и в тот же день к нему отправилась. Вернулась притихшая, но чуть спокойная. Нашлось и для нее утешение.

Боягорд же ничего этого словно не замечал. Всю осень он у себя в опочивальне провел. Спал-не спал, в потолок глядел. Венрад с обозом в Гнездилов отправился, как только санный путь установился. Снег в этом году рано выпал, чуть ли не в самом начале Листопада**, а в Грудене*** уже морозы ударили, Волша встала, но вскоре лед на ней трескаться начал, вздыбился, словно изнутри его кто ломал. Старики головами качали, Ящера поминали, но тихонько, чтоб не навлечь беду. Хотя беда, казалось, уже вот-вот у порога стояла.

Боягорд каждый день воспринимал, как подарок: жив и ладно. Каждый раз хотел он встать, но сил не было. Воли тоже. Хотел он рукам приказ дать, а они как не свои, и с ногами тоже самое. С трудом его два холопа до нужного чулана водили. И это простое действие отнимало те последние силы, что еще оставались. Сны ему снились страшные, просыпался весь в поту и глазами еще долго по сторонам вращал, искал тени, что во сне на него накидывались.

‒ Чего ты хочешь от меня? ‒ взмолился он в последний раз. ‒ Знаю я свой зарок, знаю. Все выполню, если сил найду.

В бреду ли, во сне ли, привиделся ему Хозяин Нави.

‒ Бессилье твое от того, что не готов ты зарок исполнить, ‒ прогремел его голос в темной пустоте. ‒ Как решишься, так встанешь. Помни, этой зимой последний срок тебе наступил.

Боягорд глаза открыл, почувствовал холод. Посмотрел на ставни, а на них аж изморозь! Он сжал зубы и рывком заставил себя сесть. Потом ноги на пол спустить, потом встать. Когда он вышел из спальни, шаркая по холодным половицам голыми ступнями, кто-то из челяди увидел, к нему кинулся, под руку поддержать. Он отпихнул, прошелся по горнице. Вбежала Переслава, ахнула.

‒ Лучше тебе, Боягорд?

‒ Почему хата не топлена? ‒ спросил вместо ответа.

Переслава увидела изморозь, на глазах покрывающую ставни изнутри и стены в проеме окна, и осенила себя Сварожьим знаком.

‒ Топится печка, топится. Морозы на дворе стоят небывалые. Давно такого Студеня**** не помню. От Кудослава к тебе приходили, но ты без памяти лежал, так и ушли ни с чем.

‒ Одежу мою неси, ‒ приказал он, усаживаясь на лавку. Видно срок точно пришел, он пошевелил пальцами, сжал и разжал кулаки. Кудослав видеть его хотел, значит, надо ехать.

Мороз обжигал щеки. От саней Боягорд отказался, верхом поехал. Холода почти не чувствовал, и вскоре оказался у святилища. Его как ждали, служки внутрь быстро запустили, к волхву в избу провели.

Старый волхв указал на лавку, сам же дверь плотно прикрыл, и обережный знак на ней пальцем вывел, чтоб ни звука наружу не вырвалось.

‒ Знаешь, зачем звал, ‒ объявил он просто, не спрашивая. ‒ Знаю, что сил у тебя мало, благодарю, что пришел. Сам видишь, что творится. Шестнадцать лет наблюдаю, как год за годом зима все ближе. Лето короче, морозы крепче. По Волше в этом году не проехать ‒ торосы стоят. Настало время решать, Боягорд.

‒ Знаю, ‒ хрипло ответил купец. ‒ Затем и пришел. Укрепи мою веру. Дай сил, скажи, что не вина то моя будет, а благо для всех.

‒ Благо для города, для людей, для мира. ‒ Кудослав бросил в очаг щепотку порошка. Он затрещал, взвился в воздух искрами. ‒ Слово данное богам держать надо. Он свое перед тобой сдержал. Боги не злы, не добры, Боягорд, они как ветер и вода ‒ могут нести и то, и другое. Велес, наш покровитель, скотину и зверя оберегает, но есть у него иная сторона. Сам знаешь, зима нужна, чтобы поля влагой напитались, а лето нужно, чтобы люди жить могли, пропитание добывать, и так спокон веков идет. Не нам сей круг остановить. И то сказать, раньше боги много суровее были, знаешь ведь, как девок Змею-Велесу каждый год отдавали. Тут же всего одну Зимний бог потребовал, считай, пожалел нас всех. Знаю, сердце твое болит от того, что свершить предстоит, но было мне намедни видение. Горе людское, мор и разорение земли Кологривской, вот что увидел я.

Боягорд лишь голову опустил, слова Кудослава раскаленными каплями на душу падали, хоть и правдивы были.

Волхв пошарил на полке над головой, достал плетеный из лыка небольшой туесок, с указательный палец размером. Открыл крышку, понюхал, закрыл, протянул Боягорду.

‒ Держи. Так деве не страшно предначертанное выполнить будет. Спеши, Боягорд. Эти дни, сам знаешь, поворотные. Ночь на убыль пойдет, и дни эти Карачуну принадлежат, особую силу он в них имеет. Гнев его на город падет, если не получит свое.

Маленький туесок Боягорд сунул в кожаный кошель на поясе, ничего не спросил больше. У него словно открылось новое зрение и слух: непроизнесенное стал понимать. Волхв лишь понимающе положил руку на плечо. Потом они еще немного помолчали, каждый свою думу имея.

Кудослав проводил гостя до ворот. Непокрытую его голову осыпало снежной крошкой. Он вернулся в избу, протянул к огню стылые пальцы. Тяжела зима будет, но есть надежда на добрый исход.

На обратном пути Боягорд заехал в Гостиный двор, проверить свои лавки. Убедился, что торговля идет, хоть и не так бойко, как когда-то. Мороз людей с улиц прогнал. Ему самому почему-то жарко стало, он даже шапку снял и кожух расстегнул. Так и домой вернулся. Умила встретила, руками всплеснула.

‒ Да что ж такое! Застудишься, Боягордушка! ‒ она принялась стаскивать с него заиндевелую одежду.

После того, как Боягорд ей свободу дал, ключница изменилась, стала бойчее, но в глазах ее такая преданность горела, что ему аж неловко становилось.

‒ Рассказывай, что в доме творилось, пока болел, ‒ приказал он. ‒ И поесть чего принеси, а то в животе аж болит.

Умила быстро принесла пирога и сбитня. Ел не торопясь, малыми кусочками, потихоньку насыщая тело и очищая разум. Решение было принято, благословение Кудослава получено, он старался сохранить в себе эту решимость, не дать жалости прорасти сомнением. Он слушал про странную болезнь Зореславы, про то, что даже заморский лекарь не помог, и настои целебные, и баня.

‒ Ничего, ‒ Боягорд постарался, чтобы голос не дрожал, ‒ хорошо все будет. Кудослав велел Зорю в Макошино святилище привести, там ей легче станет.

Умила головой качнула.

‒ А согласится ли хозяйка твоя? Переслава снова к черносвитникам ходить стала. Опять говорит, что их бог сильнее наших, и что она у него дочь отмолит.

‒ Пускай, ‒ отмахнулся Боягорд. ‒ Бог един, просто ликов у него много. Мы каждого из них отдельно почитаем, потому что каждому свой черед к нам, людям, приходить, а у них он всегда одинаков, так и в чем разница?

Он поднялся и пошел по дому, трогая вещи руками, как человек, который из дальних стран воротился и вспоминает, как тут раньше все было. Он уже знал, что Венрад с обозом еще не вернулся. Наверняка на одном из погостов пережидают, пока мороз на убыль не пойдет, иначе можно же и не дойти. Ничего, побратим муж опытный, и даже хорошо, что его дома не будет эти дни. В конюшне Боягорд велел сани приготовить, самые лучшие, медвежьи полости туда положить побольше и ковром бизантским днище устлать.

Когда он вернулся, то увидел Переславу, та, видно, у дочери была и теперь смотрела без одобрения на бывшую свою холопку: почему не позвала, когда муж в себя пришел. Умила глаза отводила, но вины за собой не чувствовала.

‒ Как Зо́ря? ‒ спросил Боягорд.

‒ Все так же, ‒ почти со слезой ответила ему жена. ‒ Лекарь считает, что у нее любвная сухотка. И как не быть? Ты же парню, кто ей мил, отказал. В разлуке ее сердце плачет. И как у тебя только язык повернулся? Княжичу Светлозерскому от ворот поворот дать!

‒ Хватит, жена! ‒ негромко прикрикнул он. ‒ Довольно я твоих упреков наслушался. Был я у Кудослава, тот велел Зо́ря к Макоши отвезти.

‒ Ох, нет! ‒ Переслава прижала руки ко рту. ‒ Нет! Послушай меня, Боягорд, хоть один раз послушай. Сегодня отец Манфред ночную службу проводит, будут славить скорое рождение божьего сына. По их вере в эти ночи чудеса случаются. Разреши мне пойти к ним, будем молитвы читать и просить о чуде.

‒ Так по их вере или по твоей тоже? ‒ уточнил он. ‒ Знаю, что ты к иной вере склонилась и уж давно. Но запретить не могу ‒ вольна ты славить тех богов, каких хочешь. Иди. Но одна не ходи, возьми с собой в сани девку сенную.

У Переславы от волнения глаза заблестели. Она поклонилась мужу и пошла собираться. Как только сани с женой со двора выкатились, Боягорд спустился в погреб, вытащил бочонок с хмельным медом.

Дворовые люди увидели хозяина, который в людскую спустился, повскакивали.

‒ Вот, хотел порадовать вас, люди мои верные, за то, что пока болел, вы дело свое не бросали, а трудились, как и должно.

Он поставил бочонок на стол и вышел, слушая вслед одобрительные возгласы и хвалу себе. Умилу и Зо́рю угостить медом оказалось тоже просто. Умила из рук хозяина и яд бы приняла, а Зо́ре все равно было, что пить: к губам поднесла, сделал глоток. Боягорд велел дальше пить, она послушно выпила.

Пустой туесок из лыка, он бросил в печь. Тот вспыхнул ярким красным пламенем и очень быстро превратился в обугленный комочек.

_________________________

*Бортничество («борть» — дупло дерева) — старейшая форма пчеловодства, при которой пчёлы живут в дуплах деревьев.

** Листопад - октябрь

***Грудень - ноябрь

****Студень - декабрь