Сестра моя

Глава 14. Мать и дочь

Беготня по лесу немного задержала Раду. Когда она вернулась, город уже проснулся: скрипели телеги, кричали, отчаливая от берега, лодейные гребцы, ржали в конюшнях кони. Во двор Боягорда Рада вошла так же через малый вход. Его сделал Венрад с разрешения побратима шесть лет назад, когда Переслава с Зо́рей и Радой вернулась от родичей из Бежаниц.

Узнав про случай в лесу, расспросив дочь, Венрад потом долго говорил с Боягордом, убеждал, что не стоит мозолить глаза хозяйке дома своим присутствием, хотел даже отселиться куда в другое место. Боягорд убедил, что второй выход со двора решит вопрос. Прорубили тын, навесили воротца. Так и стали жить.

Не успела Рада бросить добычу в печной угол, чтоб разделать чуть позже, как на крыльце стукнуло, следом скрипнула дверь в сенях, затем дверь в избу отворилась, в проем вошла закутанная в поношенный шушун и такой же плат женщина. Рада узнала Зо́рю, та часто приходила именно в таком обличье, чтоб мать в окно не заметила.

‒ Снова в лес ходила? ‒ Зо́ря принюхалась. ‒ Ох, и пахнет от тебя! Ты в болото, что ли, провалилась?

Рада посмотрела на мокрую обувь, покрытую засохшей тиной.

‒ Ага, ‒ весело кивнула она, стаскивая поршни. ‒ Зато вон свиязя добыла, дядьке Боягу на ужин. Отдай Умиле, пусть сделает ему, как он любит, в горшке. А зайца я себе оставлю.

‒ Ох, как ты не боишься по лесу одной... ‒ Зоря присела и приобняла ее. ‒ Как же скучаю я по тебе, сестра! Матушка и слушать ничего не хочет, не велит мне с тобой даже словечком перемолвиться. Помнишь, как бывало мы допоздна шушукались?

‒ Приходи сюда, будем здесь шептаться, ‒ улыбнулась Рада, у которой слова Зо́ри вызвали те же самые воспоминания с грустью и радостью одновременно.

‒ Да это я так, ‒ Зо́ря отмахнулась, ‒ все равно мы уже взрослые, такого уже не будет. Я чего пришла ‒ Купала же скоро, вот там никто не помешает петь и плясать вместе.

‒ Так-то несколько дней всего, потом опять будешь ко мне в старом шушуне Умилы красться?

‒ А там я замуж выйду, ну и ты тоже. Выйдем из-под родительской опеки, никто нам не запретит в гости друг к другу ходить.

Рада громко хмыкнула, хотела сказать, что в замужестве-то как раз на все это времени и не будет, но вслух сказала другое:

‒ Что, и жениха присмотрела уже?

Зо́ря махнула рукой в досаде. Жениха пока не было. У всех ее ровесниц уже ленты на полкосы вплетены, как знак, что просватаны. Одна Зоря сидела, как есть, хоть и в шелках и бусах, а все чувствовала себя ущербной. И ладно бы какой уродкой была, так нет ‒ на Купалиях уже третий год хоровод возглавляет, а это лишь самой красивой девке поручают.

‒ Батюшка, как леший какой, на всех сватов волком смотрит, всем от ворот поворот дает. Да и мать ему вторит, мол, не такого жениха для меня напророчили. Ну, вот скажи, как? У них у каждого свои думки, а я в перестарках останусь?

‒ Тебе самой-то нравится кто?

Зо́ря пожала плечами. Много кто ей нравился. Сначала Силуан нравился, потому что сильный как бык, но потом поняла, что кроме роста и кулаков хорошего в нем мало. Потом Микушка за синие глаза и смешливость, но тоже кроме зубоскальства ничего другого в нем не разглядела, и так со всеми. На повечерницах хорошо с парнями словами перебрасываться, шутить, песни попеть, сплясать, но вот, чтоб кто-то из них обнял, слова на ушко нежные шептал, нет, такого ни от кого не ждала.

‒ А тебе?

Сначала Рада не поняла вопроса, но потом усмехнулась. Зо́ря не умела долго кукситься, у нее горе быстро переходило в радость, а радость в печаль, порой за то время, что утром косу расчесывала. Рада уже хотела привычно сказать, что ее жених еще под лавкой ходит, но вспомнила утреннего знакомца Яра, его спокойное, совсем не злое лицо, когда она завела их в топь. Она прикрыла глаза, вспоминая, как вывернулась от него на болоте: ведь рука, схватившая ее за плечо, разжалась как-то слишком быстро. Не хотел он ее ловить, просто товарищам своим не хотел того показать.

‒ Что, правда? ‒ ткнула ее в бок Зо́ря. ‒ А-а-а... Радка нашла себе парня... Какой он, ну, расскажи!

Рада уставилась на нее, она ведь слова не сказала, так с чего та решила?.. Зо́ря в ответ рассмеялась:

‒ Да брось, у тебя такое лицо стало, словно тебе миску сливок поставили к пирогам. ‒ Она закатила глаза и прижала руки к сердцу, показывая, какое лицо было у подруги.

‒ Показалось тебе, ‒ отмахнулась Рада. ‒ Иди, а то сейчас мать твоя крик подымет. Утицу возьми, шепни там батюшке, что от меня.

Зо́ря поднялась, накинула плат на светлые волосы, с возрастом они еще больше посветлели, напоминали золото пополам с серебром. Глаза что волошки*, губы малиновым цветом, щеки нежным шиповником. Немудрено что парни такой красоты робели, ее и за руку взять боязно, вдруг на коже, что белее льна беленого, след останется.

Подруга убежала, Рада принялась разделывать зайца, руки ее споро снимали шкурку, потрошили тушку, а в голове все крутился утренний поход в лес. Чем больше она думала, тем больше подробностей подмечала, и то, как держался Яр, как говорил, как посмотрел на нее прощальным взглядом. Кто ж он такой? По стати и лицу точно не из Илмерских или Мистнинских. Может из Валдона или Стариц? Где-то там начиналась Ра-река, по ней до Хвалыни шли, а оттуда далее в Сёркланд. На миг стиснуло сердце от мысли, что никогда ей не попасть в эти земли, не увидеть чужих берегов, не подивиться на иные города и веси со всеми их чудесами. Отец о том же мечтал, она знала, так почему бы не взять ее с собой? Ходили же иные женки с мужьями в обозах. Не многие, но все же. Вот и она бы пошла. С отцом же, не с чужими людьми. Но нет, не уговорить его! В досаде она стукнула кулаком по коленке и сморщилась от боли.

Зайчатина пошла в котел, шкурка на распорки во дворе ‒ сушиться. Вода в котле закипела, Рада кинула туда щепотку соли, слизнула с пальца прилипшие крупинки, зажмурилась ‒ вкусно. Не удержалась, отрезала от вчерашнего хлеба, завернутого в тряпицу, кусок, посолила, налила взвара из ягод, тоже вчерашнего, села на лавку, поджала одну ногу, уткнулась в коленку подбородком. Жевала и все думала. Вот уже шесть лет прошло, как она побывала на Бронь-горе, и шесть лет, как хочет туда вернуться. Зачем, она бы не смогла ответить. Вернее, ответов было так много, что какой из них верный, она и сама не знала. Ей просто хотелось знать. То, что она сказала тогда Леденице было правдой ‒ не получалось жить, не зная, кто ты и зачем. Духи из Забыть-реки ведь могут ей помочь? И волчица-сестрица осталась там. После возвращения волчица не появилась в ее снах, как Рада ни ждала. Раньше ей казалось, что та просто забыла про нее ‒ мало ли на белом свете девочек, к которым надо прийти ночью, вот и потеряла ее серенькая, но после встречи в нижнем мире, уж могла бы и вспомнить про нее. Это тоже заставляло досадливо злиться ‒ на волчицу, на Леденицу, что не дала даже проститься, да и на себя. Почему не спросила толком ничего у ведуньи, почему она сама не стала ничего объяснять, лишь сказала, что ждет ее, как Раде исполнится шестнадцать? Легко ей говорить, но как попасть-то на эту гору? Надо же лодку взять, да одной плыть, чтоб не видел кто. Лодочку надо маленькую, прочную, чтоб не кувыркнуться в воду. У Боягорда такие есть, но без спросу взять не хорошо, спросить ‒ пристанут, зачем тебе... Пешком идти? Тут и заплутать недолго. Проводника нужно, но такого что не будет лишнего спрашивать.

Уголья в печи пшикнули ‒ варево плеснуло через край, Рада разворошила угли, чтобы уменьшить жар, кинула соли и травок в котел. Мысли о Бронь-горе отодвинулись, но не ушли совсем, ждали ночи, чтоб вернуться и на давать спать до утренних петухов.

***

Зо́ря вернулась в светлицу, прибрала шушпан и плат в скрытку, с глаз матери подальше. Матушка с каждым днем серчала и серчала на всех все больше и больше. Все-то ей не так, все не по ней. Одну Зо́рю она не трогала, лишь обнимала и целовала, и каждый раз в глазах ее мелькали невыплаканные слезы. Не могла Зо́ря этого понять. Ничего же не случилось, чего плакать? Или что-то мать такое знает, но молчит? Может, с отцом что? Но нет. Вчера от него присылали сказать, что скоро будет. Они с Венрадом, Радкиным отцом, из Гнездилова с обозами ехали.

Девять лет назад, Гнездиловский князь Рудимер погиб на охоте: напоролся на секача. Не успели даже домой отвезти, как истек кровью. Осталась после него жена и малолетний сын и младший брат по матери Хотислав, тридцати трех годов, который при старшем брате воеводой стоял. Из Кологрива направили посольство для подтверждения договора о торговле, свободном доступе к рекам и волокам на своих реках. От имени малолетнего князя княгиня Всеслава договор с Кологривом подтвердила, обещала гати и волоки в порядке держать, мыто** за проезд не увеличивать.

Торговля вновь оживилась, везли из южных земель паволоки, посуду, вино, масло из масличного дерева. Рада все удивлялась, как это масло из деревьев делают, что за страна удивительная. Боягорд показывал им с Радой рисунок на кувшине ‒ ветки и маленькие черные ягодки, на сливы похожие. Само масло пахучее, и нутру от него хорошо делалось. Льняное масло не хуже было, но все ж запах и вкус другой. Зато на нем светильники лучше горели, без дыма почти. В сам же Бизант Кологривские торговые гости отправляли мед, воск, и главную ценность: мягкое золото.

Достаток Боягрода с годами все рос. Клети ломились от добра, лавки застланы не рогожей, а паволоками, на полках посуды серебряной и золоченой вдосталь. Светильники из белой глины на цепочках ярко горят, одно удовольствие вечерять с рукоделием в руках ‒ видно все, как днем. Только вот батюшка всему этому будто и не рад, с каждым днем все мрачнее и мрачнее. По первости, после возвращения из поездки, весел, приветлив, а через пару дней снова тучи хмурые на чело ложатся. Зо́ря уж думала, что матушка чем его осердила, но не слышала про меж них брани. Хотя иная брань все больше внутри головы происходит, а болит при этом сердце.

Мать еще не вышла из своих покоев, и Зо́ря присела у окошка, стала на улицу смотреть, перебирая в уме, что сделать надобно. Наперво укладки перебрать с поясками, рушниками, рубахами, всем что для приданного на посиделках и повечерницах готовилось, посчитать много ли еще сделать осталось. Каждого гостя ведь одарить придется, да тем, что невестины руки сами сделали, иначе скажут, белоручку в семью берут. Вот зачем ей так пальцы трудить, если и так вон сколько всего имеется? Вышивки тонкие шелковые, и шитье золотное и жемчуговое, убрусы из паволока, покрывала парчовые и бархатные, посуда всякая-разная. Но попробуй заикнись, скажут, то обычай старинный, не нами придуманный, так что не ропщи, сиди да пряди, показывай на посиделках свое умение и прилежание.

В родительской спальне заворочалась во сне матушка, вставать надумала. И то ‒ солнце взошло уже, а она спит. Здорова ли? Зоря пошла к двери, приоткрыла тихонько, услышала слабый стон и побежала за водой. Опять матери кошмары снятся!

Переслава проснулась, но все еще лежала, укрытая шелковым стеганым одеялом. Спала она последнее время плохо. Снился ей один и тот же страшный сон, а вот какой не могла вспомнить. Откроешь глаза, ужаснешься увиденному и тут же забудешь все. Останется лишь страх и ощущение беды неминучей. Горьковатый запах полыни плыл над ложницей ‒ это от него так болит голова. Полынь отгоняет навьих духов, так в селе у них считали. Только против зла, что в доме у них появилось, полынь не убережет.

Переслава приподнялась, сбросила пучок травы, подвешенный у изголовья, на пол, откинулась на подушку. Смежила веки, представила, что не надо вставать, не надо по дому хлопотать. То-то хорошо было бы. Муж должен вернуться со дня на день, надо будет встречать, потчевать, радоваться. Держать лицо. Не дать заподозрить, что больше всего хочет уйти из этого дома, ставшего постылым. Сто раз пожалела, что шестнадцать лет назад осталась тут. Пожалела хозяина, потерявшего и жену, и дочь. Да и себя тоже жалела, что скрывать. Остаться вдовой в восемнадцать лет не сладко, никому такой доли не хочется. Такую уж судьбу суденицы ей спряли. Тогда казалось, что все наладилось, что обрела она свое счастье, и что слова Беряши с Бронь-горы ‒ пустое ‒ наболтала бабка, сама не зная чего. Стара она была уже, себя еле помнила, что уж про других говорить.

Но как не старалась Переслава отринуть видение, не смогла, вновь очутилась маленькой девочкой в тесной землянке. Сгорбившись на лавке сирым воробушком, слушала тихий шамкающий шепот старухи: «Горе твое из леса придет, счастье твое в лес заберет». Не поняла она тогда ничего, что там ей было-то ‒ тринадцать всего. Тогда ей казалось, что бабка стращает в лес не ходить. Да она и не любила, пуглива была с детства. По грибы, ягоды только гурьбой ходила, старалась держаться со всеми вместе, дальше, чем на три шага от старших не отходила. Потому и в городе так легко и вольготно себя сразу почувствовала, что до леса здесь далеко, сам не пойдешь ‒ вовек не попадешь.

И вот спустя столько лет сбылись слова Беряши ‒ пришло из леса зло. Девка зеленоглазая пришла, украла счастье Переславы. Сглазила дочь любимую, чарами завлекла, та только ее и слушает, ей в рот смотрит, и все, как она велит, делает. Как ни пыталась от рыжей лешачки избавиться, ничего не помогло. Лес ее, вроде, забрал, да рано радовалась, вернулась девка жива-здорова. Неужели только одно средство осталось, коли чародейство не помогает? Даже сейчас, в полудреме, Переславу охватил страх, забилось сердце, похолодели ноги. Нет, о таком даже думать страшно. Но мысли все равно возвращались к невысказанному: Кологрив город большой, найдется тут человек, кому за деньги чужую жизнь забрать легче легкого. Черное, студеное навалилось на грудь ‒ не вздохнуть. Хотела крикнуть да никак. Увидела вдруг себя стоящей в зимнем лесу, вокруг инеем запорошено, иглы ледяные прямо из земли торчат, сверху снежные шапки нависли с ветвей. Студено так, что ноги к земле приросли, и сама она вся захолодела, даже сердце замерло, почти не бьется. Губы не слушаются, глаза заволокло морозным узором, как бывает на реке зимой. От боли и отчаяния и предчувствия скорой смерти из глаз полились слезы, но не водой ‒ серебристыми жемчужинками. Выкатывались из глаз, скатывались по застылым щекам, падали под ноги.

Где-то скрипнуло, звук показался знакомым, раздался голос, тоже знакомый, родной: «Матушка, матушка, спишь ли? Здорова?!» Переслава вскинулась, вырвалась из морока, села на постели, закрыла глаза руками от яркого света.

‒ Матушка, ‒ позвала Зо́ря, ‒ вот, испей водички.

Переслава вздрогнула, распахнула глаза, холод, скопившийся в сердце, заполнивший душу, вырвался из очей ледяным вихрем. Охнула Зоря, выронила из рук чашу, прикрыла лицо рукавом.

‒ Что ты, родная, что ты?

Еще не вставая, Переслава смотрела на дочь пристально, не узнавая, а подойти, обнять боязно. Зо́ря опустила руку, глянула на мать. Смотрела, как впервые увидела.

‒ Холодно тут у тебя, матушка, ‒ чуть хриплым голосом ответила Зо́ря, ‒ как в погребе. Аж глаза слезятся.

Повернулась и вышла. Переслава обняла себя, покачалась туда-сюда. Завыть бы по-волчьи, да не умеет. Откинула одеяло, спустила босые ноги на пол и отдернула. Наклонилась. Лужица пролитой воды подернулась тонкой корочкой льда. Переслава на окошко оглянулась ‒ месяц кресень***, самая жара. Наваждение. Лед на полу растаял, но осталась крохотная, размером с градинку, жемчужинка с голубоватым отливом. Переслава положила ее на полку, в какую-то из мисок. Подумала ‒ от зарукавья оторвалась, пришить надо бы, но не шел из ума сон, где плакала она жемчужными слезами. И его она не забыла.

______________________________

*Волошка ‒ василек

**Мыто ‒ пошлина

***Кресень ‒ июнь