Сестра моя

Глава 2. Вот я и пришел

Город Кологрив стоял на берегах реки Волши, что впадала в озеро Ильмер. Два почти равных полукруга образовывали кольцо: коло, разделенное рекой. На правом берегу высился детинец, где ныне обосновался князь Любомир Чудиловский с дружиной. Князя приглашали на княжение для защиты и соблюдения порядка, но могли и выгнать, если негоден становился. Вокруг детинца и ниже к реке стояли боярские дворы с высокими теремами и башенками, дома посадника и тысяцких. На левом берегу расположилась торговая сторона с пристанью, гостиным двором и вечевой площадью. Туда вел горбатый мост, достаточно широкий, чтоб по нему могли разъехаться без труда две телеги. Чуть выше по течению стоял еще один мост, старый и хлипкий, не пригодный для конных всадников и повозок. Хотели из года в год его обновить, перестроить, но никак не могли сойтись кто сколько денег на это дело выделить должен.

Каждый раз Вече по этому вопросу перерастало в споры, кому больше от моста выгоды. Купцы считали, что дело то общее, значит, и расходы пополам, бояре настаивали, что им и первого моста хватает. Орали, перекрикивали друг друга, порой и до драки доходило, хотя до Вече в личных разговорах все вроде соглашались, что нужен, нужен городу еще один мост, но каждый раз кто-то начинал чужие деньги и выгоды считать, и снова все возвращалось к прежнему.

Двор за высоким тыном на торговой стороне особо ничем не выделялся. Построен он был еще отцом Боягорда Щепной Теширадовичем. Охлупень трехъярусной избы венчала голова лошади с развевающейся гривой. Деревянная вязь узора на причелинах, пузатые изукрашенные балясины перил высокого крыльца, конюшни, овины, клети с добром говорили о достатке и торговом успехе.

Боягорду Теширадовичу исполнилось тридцать пять зим, возраст не юный, но в старики его записать никто бы не смог. Высокий, крепкий, с аккуратно подстриженной русой бородой и серыми глазами, он все еще нравился женщинам, и не одна молодка кидала на него заинтересованные взгляды, заходя в лавку. Торговал Боягорд с приезжими гостями медом, воском, дегтем, пушным зверем. Лодьи его исправно ходили и по Волше к Ладогарду, а оттуда и к Вольскому морю, и по Мистне и Щне в хвалисские земли. Походы опасные, зато выгодные. Из Ладогарда вез он серебряные и золотые изделия, оружие, из южных земель ‒ тонкие заморские ткани, стеклярус, камни самоцветные.

В добротных Боягордовых лавках в суконном, льняном или серебряном рядах бывало не протолкнуться от женщин, разглядывавших тонкие льны, парчовые ткани, разные мелочи, вроде гребней, шкатулок из камня и кости, цветных ярких бус. Свои лавки Боягорд посещал ежедневно. Захаживал, смотрел, как торговля идет. Если встречал какую красавицу, с вожделением перебиравшую нежными пальчиками бусы и ленты, мог и скидку сделать. Что ж, даже женатому мужчине девичья красота всегда в радость. Красота и любовь богам угодны. Почитали в Кологриве Сварога, Перуна, да и прочих богов не забывали, но покровителем города считался Велес, святилище его высилось на холме в трех верстах от города, ниже по течению Волши.

С утра Боягорд проснулся с ощущением некоей потери, в душу прокралась тоска, еще пока неясная. За завтраком он был молчалив и даже мрачен. Щебетание Миловзоры и матери ее Переславы сделало его еще более угрюмым. Хотелось тишины. Он смутно догадывался, что плохое настроение вызвано сном, который пришел к нему ночью, но самого сна отчетливо уже не помнил. Кто-то приходил и что-то говорил, и это сказанное как-то напрямую касалось его, и его семьи, да и вообще будущего. Он с неудовольствием посмотрел на жену и дочь. Но Переслава этих взглядов не видела, озабоченная лишь тем, как накормить кашей дочь. Миловзоре, которую в доме звали просто Зо́рей, исполнилось семь, и уже сейчас она обещала вырасти красавицей. Румяные щечки, пшеничного цвета волосы и голубые глаза под высокими бровями грозили разбить много мужских сердец. Правда, этим утром, перемазанная кашей, она походила на дитя кикиморы или шишиги.

‒ Не хочу! ‒ Зо́ря дула губы, мотала головой, и ложка с кашей то и дело врезалась ей то в щеку, то волосы. ‒ Не буду! Хочу киселя! ‒ Но, когда мать с готовностью подавала ей чашку, маленькая ручка отталкивала ее. ‒ Хочу пряника!

Боягорд морщился. Переслава любила дочь беззаветно, той безотчетной любовью, что приносит ребенку лишь вред. Сколько раз он пытался вразумить глупую женщину, но толку не было. Сегодня же с ним что-то произошло. Вся муть из глубины души поднималась, как поднимается к горлу излишне выпитое накануне хмельное.

‒ Ну-ка, тихо! ‒ рявкнул он. ‒ Зорька! Не хочешь есть, брысь из-за стола! И чтоб до вечера никаких пирогов не просить. Ясно?

‒ Что ты, что ты, батюшка? ‒ Переслава посмотрела на мужа так, словно не мужа за столом увидела, а чудище лесное. ‒ Как дитю голодному ходить?

‒ Не помрет, ‒ мрачно ответил он. ‒ Хватит с ней, как с младенцем, возиться. Ложку умеет держать, значит, выросла. Если узнаю, что дала хоть крошку, батогов отведаешь.

У Переславы задрожали губы, она прикрыла рот ладонью, не давая прорваться всхлипам. За семь лет замужества, Боягорд редко повышал на нее голос, а чтоб руку поднимать ‒ такого и вовсе никогда не было. Не иначе сглазили родимого.

Она вывела упирающуюся девочку. Боягорд опустил голову на руки. Ему надо было вспомнить сон, это было важно, очень важно. Правое запястье кольнуло болью. Он чуть засучил рукав. На внутренней стороне запястья, там, где синие венки образуют узор, сейчас еле заметно проступал еще один ‒ круг с точкой в центре, от которой разбегались кривые линии ‒ пока бледно розовый, но Боягорд знал, каким кроваво-красным он может быть.

Во дворе зашумели, кто-то что-то кричал, кажется, ребенок. Купец поморщился, опять Зорька чем-то недовольна? Сами виноваты ‒ избаловали дитя с измальства. Боягорд положил руки перед собой на стол ‒ будто не свои, они лежали на выбеленной скатерти, выделяясь темными пятнами. Он повернул ладони вверх, в правом запястье пульсировала боль. Несильная, как от зуба, на которого зубной червь только-только взлез, но и не такая, чтобы дать о себе забыть. О многом бы хотелось Боягорду забыть, да никак. Для того и печать на руке ‒ на память.

Студень* в этом году снежным выдался, и сегодня как раз Санницу празднуют, девки и парни на берегу Волши катания устроят, будут друг к другу присматриваться, приглядываться, в снежки играть, снежную крепость брать. Женщины в домах уборку устроят, вычистить все старое, ненужное, а мужчины своим кругом соберутся, важные дела обсудить. Сам себе Боягорд говорил, что надо лавки проверить, как торговля идет, а на самом деле гнала его из дома все та же смутная тоска, но силы оставили, и он привалился к стене затылком.

Во дворе меж тем шум не утихал. Путята, один из десяцких дружины Боягорда, здоровый мужик лишь недавно переваливший третий десяток зим, напирал грудью на какое-то чучело в порванной свите. Косматая борода закрывала половину лица незваного гостя, сверху нависала волчья шапка, скрывая глаза. Лишь костистый нос, побелевший от холода, торчал наружу.

‒ Пусти, говорю, ‒ надсадно кашлял мужик, пытаясь подвинуть Путяту и пройти дальше во двор. ‒ Мне к сыну купца Теширадовича надо.

‒ Что ты, врешь, брыдла**! Нет у Боягорда сына!

Косматый отступил, поправил шапку, на Путяту глянули черные глаза. Путята вздрогнул.

‒ Боягорд? Так к нему-то мне и надо!

Несмотря на кашель и видимую усталость мужика, Путята понял, что не справится один, он свистнул и к нему тут же подбежали несколько кметей.

‒ Вышвырнете его прочь, ‒ скомандовал он.

‒ Подожди, ‒ мужик отступил, опустил руки.

За спиной у него висел мешок, не мешок, а какой-то куль. Похоже было, что мужик снял с себя кожух, завернул в него нечто ценное и привязал к спине. И если Путята дал бы себе труд подумать хорошенько, то заметил бы что кожух медвежий, и понял, что человек, убивший лесного хозяина, не мог быть простым попрошайкой, но Путяте было недосуг, того и гляди хозяин должен был выйти и поехать по своим делам.

‒ Вот, ‒ мужик вытащил из-за пазухи продолговатый предмет, ‒ покажи ему.

Это был нож с ручкой из рога в кожаных ножнах. Путята не успел рассмотреть нож, как кметям удалось оттеснить мужика за ворота. Кто его, вообще, пустил? Он еще успел увидеть, как мужик, поскользнулся на расчищенной и утоптанной площадке и завалился спиной назад, лишь в последний миг сумел извернуться, словно кошка, и упал лицом вниз, явно оберегая куль, что висел за спиной.

‒ Белята, Крышата, уберите его с глаз долой.

С высокого крыльца уже спускался Боягорд, запахивая шубу. Ему подвели коня, он вставил ногу в стремя, вдохнул морозный воздух. Снега много выпало, значит, лето урожайное будет. Может, к Кудославу поехать? Поможет он его сон разгадать? Конь двинулся с места, но едва вышел за ворота, под ноги метнулось что-то, невысокое, вроде собаки. Левую ногу потянуло вниз.

‒ Дядька, верни! Дядька!

Боягорд уставился на девчонку, что цеплялась за его сапог. В ее глазах стояли злые слезы. Он даже вздрогнул.

‒ Ты кто? Откуда?

Но девчонка все кричала:

‒ Верни, дяденька, верни!

Поняв, что девочка ногу не отпустит и если конь двинется, то так и поволочется следом, Боягорд слез. Девчонка выглядела сущим волчонком: волосы спутанные, глаза, опухшие от слез, смотрят узкими щелками, щеки красные, воспаленные от мороза, губы сухие, треснутые.

‒ Откуда ты взялась? ‒ повторил он и оглянулся на Путяту в надежде, что хоть тот объяснит.

‒ Из лесу! ‒ крикнула девчонка. ‒ Отдай, дядька! Не твое! Батькино!

На вид ей было лет семь, она путалась в кожухе, явно мужском, под ним виднелась рубашонка, ноги обуты в меховые поршни, голова без платка. Замерзнет ведь, мелькнула мысль. Он присел рядом и тронул ее ручонки, которые она тут же отдернула, но он успел почувствовать, что они ледяные.

‒ Что тебе отдать? ‒ медленно спросил он, подозревая, что девочка скорей всего нездорова.

‒ Что у батьки забрал, ‒ она шмыгнула носом.

‒ Я?

Она помотала головой, потом пожала плечами, вскинула голову, осмотрела Боягордову малую дружину и ткнула пальцем в Путяту.

‒ Он!

Путята нахмурился, потом хлопнул себя рукой по лбу, протянул Боягорду ножны. Он взял, повертел и вдруг замер. Вытащил нож. Лезвие было востро наточено, а рукоять сделана из оленьего рога.

‒ Откуда? ‒ он кинулся к Путяте, тому от неожиданности показалось, что его сейчас припечатают к земле.

‒ Так мужик какой-то принес. Рвался на двор. Отнеси, говорит, покажи. Сыну Теширадовича. Да я и забыл.

‒ Где?! ‒ заорал Боягорд и действительно тряхнул Путяту за грудки. ‒ Куда ушел? Почему не пустил? Да я тебя...

Сзади дернули за полу шубы.

‒ Дядька, там батя.

Девочка тыкала пальцем в сугроб у тына. Там и правда лежал человек в одной суконной свите, видимо, его кожух и был надет на девочку. Боягорд метнулся, обхватил человека за плечи, попытался поднять, но тот был тяжел, как бел-горюч камень. Боягорд потряс его, и мужчина открыл глаза, мутные, полные засохшего гноя.

‒ Бо-яг... ‒ произнес он, ‒ вот я пришел, как обещал.

_______________________________

*Студень - январь

**Брыдлый - гадкий, вонючий