Сестра моя

Глава 7. Слухи и страхи

Домовик сердился, но Рада понимала, за что. Она затопила печь, поставила горшок с водой. Подмела пол, походила по избе, нарочито громко топая и ворча под нос:

‒ И куда ж это гребешок делся? А иголочка с ниточкой? Ай, беда! Как же я теперь рубаху зашью, как чулки свяжу?

Когда вода закипела, Рада всыпала туда крупы ‒ немного, ведь кашу некому особо было есть. Посолила, сняла пенку. Поставила на стол миску с ложкой, приготовила черепок.

В готовую кашу добавила маслица, щедро полила. Не для себя старалась. Размешала, потом наложила в черепок и поставила на пол у печки.

‒ Кушай, дедушка, кушай, родненький. Не сердись. Не покинули мы дом, скоро все вернемся, заживем лучше прежнего.

Она съела кашу, хоть и не была голодна, ‒ но домовик должен чувствовать, что Рада тут ест, ведет хозяйство, хоть и не ночует. Дядька Боягорд уговорил ее пожить у них, пока отца нет, да и Зорька так просила, что Рада не смогла отказать. Но каждый день приходила домой, топила печь, кормила домовика, чтобы изба к отцову возвращению не выглядела нежилой, выстуженной. Каждый день на косяке двери она ставила зарубку. Сейчас их было уже десять. Десять дней, как отец уехал с обозом. Дядька Боягорд уверял, что к Ладиному дню батька вернется. Рада же, как и обещала, училась прясть и всякому иному женскому делу. Умила показывала, как варить кашу, а Жизняна, дальняя родственница Боягорда, женщина, перевалившая за шестой десяток, учила прясть и ткать пояса, пока еще совсем простенькие на дощечке на две дырочки.

‒ Как у тебя ловко получается, ‒ похвалила она Раду, вручив ей дощечку и показав, как заправить нити.

Зоря же никак не могла завязать узелок и пыхтела от досады.

‒ Это просто, ‒ сказала Рада. ‒ Силки на зверя сложнее вязать.

Жизняна лишь головой покачала. Девочка вызывала у нее странные чувства, да что сказать ‒ не у нее одной. Жена хозяина дома не могла смотреть на нее спокойно. На ее лице отражались все чувства сразу: страх, жалость, раздражение, каким бы странным ни казалось это сочетание. Рыжеватые волосы Рады кудрявились, особенно на лбу и висках, окутывая лицо пушистым облаком. Округлое по-детски лицо тем не менее казалось гораздо старше своего возраста. Хотя, зная историю появления в Кологриве девочки и ее отца, этому мало удивлялись. Дите рано познало суровую жизнь, что и наложило на нее свой отпечаток. А уж рассуждала девочка порой совсем как взрослая. Жизняна иной раз лишь руками всплескивала, не зная, как ответить на тот или иной вопрос. Но не это вызывало непростые чувства у домочадцев к новому члену семьи. Рада общалась с домовиками, и овинниками, и банниками. В этом не было ничего странного, все так или иначе несли дары чурам и духам, угощали в положенные дни, соблюдали обряды. Но Рада делала это так, словно видела их, говорила им такие слова, будто слышала их ответы. Одна Умила не находила в том необычного.

‒ Старики и дети ближе всего к грани миров. Младенчики, пока говорить не начнут, тоже ведь одной половиной еще в Нави, потому и берегут их от кикимор, да полуночниц, что в это время легко их на ту сторону увлечь. А Рада просто задержалась, некому было ей песни обережные над зыбкой петь. Что поделать, дитя без матери выращенное.

Венрада Умила жалела, как жалеют чудом выхожденного теленка. Ведь совсем плох был охотник, совсем. Но не забрала Морена. Дочь ее, что ли, отогнала, проводя ночи напролет у отцова ложа?

Боягорд справил девочке новую одежу. Переслава, увидев на Раде новый кожушок и шерстяной плат, с трудом заставила себя улыбнуться. Открыто возражать она не смела, лишь вздыхала от бессилия что-то изменить. Пробовала настраивать против незваных, так называемых родичей, дочь, но та лишь капризно надула губы.

‒ Маменька, а с кем я играть буду? С дворовыми ребятками ты меня не пускаешь. С родичами мы только на праздниках видимся, а что мне остальное время делать? В окошко смотреть, как другие веселятся? Радка хорошая, с ней весело. Она уйдет, и я с ней уйду!

Переслава лишь осенила себя обережным знаком, а затем тайком и знаком бога, о котором рассказывал Манфред. Нет, Переслава даже не надеялась принять чужого бога, знала, что ни муж, ни родня не примут такого, но слушать рассказы Манфреда, которого его соотечественники называли святым отцом, ей нравилось. От этих рассказов веяло спокойствием, надежностью, всем тем, чего не хватало Переславе все эти годы замужества.

Кто бы знал, какую беду навлекла она на себя и дочь, согласившись выйти замуж за вдовца Боягорда. Помнила, как пришла в этот, тогда еще совсем чужой дом, увидела темно-русую голову, безвольно лежащую на согнутых руках на столе. Горе витало вокруг плотным облаком, вполне ощутимым. Она подошла и легко дотронулась до волнистых кудрей. Мужчина поднял голову, на нее уставились глубоко запавшие серые глаза.

‒ Выпей, ‒ она поставила перед ним чашу, ‒ выпей. Легче станет. Маковый отвар, попросила у травницы. Поспать тебе надо, Боягорд.

Он смотрел на нее не понимая, что она говорит.

‒ Негоже тебе сейчас все бросать, ‒ сказала она сурово, ‒ ведь люди твои за тобой. Твой двор, твои лавки. Дело твое. Неужели все прахом пойдет? А как же честь купеческая? Вон уже от Затоничей приходили, справлялись, когда свои деньги получат или товары назад. А мы и не знаем, что отвечать.

‒ Честь, говоришь? ‒ хрипло рассмеялся Боягорд и стукнул кулаком по столу. ‒ А есть ли она у меня? Спроси.

‒ Что ты! Что ты! ‒ отшатнулась Переслава от вида его ставшего почти мертвым лица.

‒ А нет ее больше у Боягорда! Оставил я ее там...

‒ Да где ж?.. ‒ осмелилась спросить она, думая, что раз начал говорить, то может, не так все плохо. До этого ж три дня все молчал, не ел, не пил.

‒ Да так... ‒ Боягорд посмотрел на чашу и потянулся к ней.

Он пил, и Переслава мысленно вознесла хвалу Макоши. Может, и ничего, может, и обойдется. Боягорд внезапно застыл, прислушался, лицо его смертельно побледнело.

‒ Плачет, ‒ просипел он. ‒ Плачет. Дитя...

Переслава тоже вздрогнула, но потом опомнилась.

‒ Прости, Боягорд, за беспокойство. Это дочь моя. Пойду успокою.

Боягорд так резко схватил ее за руку, что Переслава вскрикнула от боли.

‒ Точно твоя? Не морок?

Переслава зажала рот рукой и помотала головой.

‒ Я же... меня же... ‒ она пыталась объясниться, но слова выходили пустыми, никчемными.

Не повернулся язык объяснить, что привели ее в дом, как кормилицу для младенца, чья мать умерла сразу после родов. Она помнила, как слезла с телеги, прижимая к себе Миловзору, совсем кроху, месяца отроду, как вошла в дом, увидела, с каким испугом смотрят на нее домочадцы купца, все в печальных срядах. Что мать дитяти умерла, ей сказали еще в деревне, когда договаривались со свекром отпустить вдовую невестку в город да рядились об оплате. Но кто ж знал, что пока она медленно ехала в новый дом, там случится еще одна трагедия. Нет больше младенчика, некого грудью кормить. Забрала мать свое дитя в Навь, не смогла расстаться. Можно было отправляться восвояси, но сперва некому было отвезти ее в род, а потом случилось, что случилось. Семь лет прошло, как и не было.

Переслава ныне жена знатного человека, торгового гостя, чьи лодьи во все концы света ходят. Миловзора принята в род, признана дочерью и наследницей перед богами. Могла ли мечтать о том молодая мать, овдовевшая через полгода после свадьбы? Забрала река ее мужа на порогах Мистны, но Лада не дала пропасть, послала иное счастье. Переслава моргнула, мысленно поправляя себя: не Лада, а Богоматерь. Отец Манфред сказал, что это у них она Лада, а там, в землях альманских, почитают ее как божью мать.

В сенях загрохотало, послышались звонкие голоса. Переслава тут же вскинулась, отворила дверь, увидела облепленных снегом по самые маковки детей. Умила, выскочившая следом, всплеснула руками.

‒ Как же вы так извозились? Ну-ка, быстро снимайте все.

Она принялась стаскивать с Зори шубейку, валенки. Рада раздевалась сама. Переслава стояла, опустив руки, но не сделала попытку помочь. Ее сковывало одно только присутствие этого ребенка. Да и ребенка ли? На все колкости и замечания рыжая девчонка отвечала с вежестью и улыбкой. Это раздражало больше всего. Нет бы дерзила, можно было бы жаловаться мужу. Но это ее смирение, показное, как ясно видела Переслава, ей не пробить. Ничего, подумалось ей внезапно, найду на тебя управу. Лишь бы доченьку уберечь.

А девчонки, уже в избе, в одних рубашках и носках, пили горячий сбитень, поданый Умилой. Переслава недобро прищурилась на холопку: вон как старается волчонка ублажить. Ее пугало, что к пришлой девке без роду и племени тянутся чуть ли не все, включая собственную дочь. Спросить у отца Альфреда, что ли? Нет. Он не поймет. Для него все эти рассказы про Волчьи святки, Коляду, Купалу и прочее всего лишь байки идолопоклонников, как он называет жителей Кологрива. Переслава на мгновение задумалась. Никто ведь не мешает ей спросить у старых ее богов? Она ведь пока от них не отрекалась, а отцу Альфреду совсем не обязательно об этом знать.

Вскоре весь Кологрив полнился слухами: кто-то утоп на реке, провалился в полынью. Число утопленников разнилось: кто говорил, что трое, а кто и пятеро. К вечеру число предполагаемых утопленников достигло десятка. Кто-то сам своими глазами видел, как целый обоз провалился под лед. Вместе с санями и лошадьми.

Умила, возясь у печи, пересказывала, что слышала на торжище.

‒ Это ящер проснулся, ‒ с мрачным видом вещала она. ‒ Сто лет спал, а тут вон вылез.

Рада с Зорей переглядывались и тихонько шептались.

‒ Вы-то на реке были? Не видали чего?

‒ Не, ‒ Зоря поморщилась. ‒ Не было ничего. Мы два разочка только и прокатились. Потом ушли.

‒ Знать, после уже. Вот страху-то!

Переслава наслушавшись ужасов, запретила дочери ходить к реке. Рада молчала. Она вообще старалась поменьше говорить при взрослых, особенно при хозяйке дома. Нелюбовь к ней матери Зорьки виделась ей серым туманом возле ее статной фигуры. Даже не понимая причины этой нелюбви, она не старалась преодолеть ее. Люди для нее делились на тех, кто светится и тех, кто клубится. Умила светилась неярким желтым светом, Зоря сияла голубым. Венрад, отец, горел тускло зеленым. А вот Боягорд оставался для нее загадкой. Его слабое свечение то и дело разрывалось темными сгустками, будто кто-то или что-то пытался окутать его, но пока безуспешно.

‒ А кто это, ящер? ‒ спрашивала она Умилу.

‒ А, ты ж не из наших, ‒ сообразила она, удивившись ее незнанию. ‒ Старики баяли, жил некогда в Волше ящер, огромный, на всю реку. Когда спал, река спокойно текла, а как во сне ворочался, так волны поднимались, и вода вспять текла. Заливала берега, смывала дома и людей. Утишить его могла только великая жертва. Выбирали тогда из девок самую красивую и отдавали ему.

Девочки слушали, прижавшись друг к другу, с округлыми от страха глазами, пока Умила в красках рассказывала, как наряжали невесту для ящера, какие наряды надевали, украшения, приданое собирали, и потом со всем этим добром в реке топили.

‒ А ящер, какой он? ‒ не унималась Рада.

‒ Ну... ящериц видела небось? Вот такой же, только огромный и зубастый. И хвост во всю реку. Как махнет им, так река вздыбится.

‒ Ящерки зимой в земле спят, ‒ со знанием дела сказала Рада. ‒ Ящер этот тоже спать должен.

‒ Да вот проснулся, видать. Вон сколько народу забрал. Эх, не к добру.

Боягорд, услышав Умилу, прикрикнул, чтоб не болтала лишнего.

‒ Не утоп никто, не мели ерунды. Полынья эта неделю назад образовалась, когда солнце припекать стало. Потом ее снова морозцем прихватило, снегом засыпало, специально слежины поставили, чтоб люди опасались.

‒ Так ведь провалился же, говорят, мальчонка какой-то с княжьего двора, ‒ не сдавалась Умила. ‒ И те, кто спасать сунулись, тоже...

‒ Вот дурная баба! ‒ прикрикнул Боягрод. ‒ Не утоп малец. Там, говорят, какие-то девки его вытащили, слава богам, а то было бы позор городу великий, что княжьего родича не сберегли. То ж племянник княжий был. Сестра, вишь, в гости к нашему Любомиру наведалась.

‒ Ой! ‒ Умила схватилась за щеки, оставив на них мучные следы. ‒ Девки! Вот шальные. Кто ж такие, чьи?

‒ Да не знает никто. Малого гридни увезли сразу, мокрого, а девки убежали. Никто и не запомнил. Не до них было.

Рада с Зорей переглянулись и сдержанно прыснули от смеха. Теперь у них была тайна одна на двоих. И это так будоражило, что они долго не могли уснуть все шушукались и возились, укрывшись с головой одеялом.

***

Обоз из Ладогарда пришел на пять дней раньше, чем Боягорд рассчитывал. Ослябя, старший возчий, рассказывал, хлопая себя руками по бедрам.

‒ Ай и толковый этот Венрад! Чутье у него просто звериное. Полынью на пути вовремя разглядел, упасли чуры, не дали провалиться. Места для стоянок ладные подбирал. И в Ладогарде себя показал.

Венрад, хорошо знавший северный язык, умело сговорился с местными торговцами, выгодно сбыл воск, пушнину. Все, что Боягорд наказывал для дома купить, по хорошей цене взял. Обычно купцы в Ладогарде дней пять отдыхали перед обратной дорогой, но Венрад, обозревая облака, слушая ветер, настоял трогаться в обратный путь не мешкая. И точно, через два дня после возвращения заметно потеплело, лед тончал на глазах, тут и там возникали полыньи.

‒ Остались бы в Ладогарде, пришлось бы ждать окончания ледохода, лодьи покупать для возвращения. Вот тебе и новый старшой над обозами, ‒ Ослябя тыкал в Венрада заскорузлым пальцем. ‒ Стар я уже, глаз не такой вострый стал.

Больше всех радовалась возвращению Венрада его дочь. Висла на нем собачонкой, в глаза заглядывала, ластилась. Боягорд смотрел и тишком вздыхал. Зоря к нему так не льнула, хоть и подарки ей отец дорогие привозил и ни в чем не отказывал, да и сам Боягорд девочку не тешил, лишний раз старался не дотрагиваться, лишь изредка поглаживал по пшеничным волосам, и сдерживался, чтоб не отдернуть руку, от резкой боли в том месте, где незримо горела печать.

‒ Слушай, Венрад, ‒ Боягорд пригласил побратима вечером к себе, ‒ Ослябя дело говорит, да и я тебе предлагал уже. Будь мне первым помощником, ничем не обижу. Долю в прибыли выделю хорошую. Оставайся. Дочь ведь у тебя. Неужто снова уйдешь в леса?

‒ Лес мой дом, ‒ напоминал ему Венрад. ‒ Охотник я. Со зверьем мне проще, чем с людьми.

‒ Да кто же тебе мешает охотиться? Вон лесов за рекой сколько, хоть на той, хоть на этой стороне. Не хуже, чем те, где ты ранее жил. Только тут у тебя будет дом ‒ полная чаша, и дочь под присмотром. Она вон какая у тебя мастерица, Жизняна ее хвалит. Справная девка, говорит.

‒ Так-то так, ‒ Венрад все не мог решиться, ‒ боязно мне за нее. Сам видишь, какая она у меня. Не стали бы люди ее опасаться.

‒ Да с чего бы? Девка как девка. Подрастет, еще и мужа ей найдем хорошего. А в лесу за кого она пойдет, за медведя разве?

‒ Хороший к ней не посватается, сам знаешь, а за плохого я и сам не отдам.

‒ Это в иных весях на род более смотрят, чем на саму девку, а у нас город вольный. Здесь каких людей только нет. Многие, как и ты, пришли сюда лучшей доли искать. У нас все просто: руки умелые, голова толковая, значит, к месту придешься. В Кологриве, каждый, кто работать не ленится, и закон блюдет, свою жизнь устроить может по уму и совести. Вон у кого хочешь спроси. А уж тебе, побратиму моему, я дорогу к счастью выстелю.

‒ Да счастье ж не в богатстве, ‒ вздохнул Венрад. ‒ Но услышал я тебя. Ради дочери останусь. Я-то уж пожил, как хотел в волюшку, пусть и она поживет.

Переслава, поняв, что пришлый охотник с дочерью останутся надолго, может, и навсегда, молча злилась, но перечить не смела. Боягорд на все ее попытки вразумить, отмахивался и даже грозился. По его приказу Венраду выстроили новую избу, на высоком подклете, со светелкой для Рады.

Домовика Рада перенесла к новому очагу вместе с тлеющим угольком, прошептав нужные слова. Тот поворчал, но новое жилье принял. Венрад справил себе новый лук, сулицу, рогатину ‒ все, что необходимо охотнику. В первый раз он Раду с собой не взял, как ни просилась. Но вернувшись через день, с лисой, куницей и парой зайцев, поддался на уговоры и обещал брать ее с собой на лов.

Как-то Переслава, закончив с утренними хлопотами в поварне, выглянула в окно и обомлела. Ее дочь и Рада под руководством Венрада стреляли из лука по мешку с соломой, привешенному на оглоблю телеги. Она выбежала из дома, на ходу заправляя в платок выбившиеся волосы.

‒ Что ж это такое? Зоренька, ты ж поранишься! Ручку обрежешь...

Зоря, которая с трудом натягивала тетиву, уронила стрелу и с неудовольствием замахала на мать руками.

‒ Вот, из-за тебя стрела сорвалась!

Венрад поклонился, приложил руку к груди.

‒ Не ругай ее, Переслава. Девочки играют. Попросили показать, как луком пользоваться. Мне не жалко.

‒ Когда без глаза останется, что скажешь? ‒ прошипела Переслава, ухватила дочь за рукав и потащила прочь.

Рада с Венрадом переглянулись и вздохнули. Потом Рада подняла упавшую стрелу, наложила на тетиву, потянула на себя. Силенок у нее явно не хватало, Венрад встал сзади, обхватил ее руки своими, приподнял локоть на нужную высоту, подбил ногу, развернул плечи.

‒ Вот так вот, смотри на конец стрелы, гляди на цель, понимай, как полетит, чувствуй ветер.

Стрела вжикнула, описала короткую дугу, пролетела мимо мешка. Рада разочарованно охнула.

‒ Ничего, просто лук для тебя этот тугой, да и большой.

‒ А ты мне сделай маленький, ‒ попросила Рада, сдувая с лица прядь волос.

‒ Сделаю, ‒ согласился Венрад и потрепал ее по голове. Он заметил последний взгляд Переславы, полный злости, и обращен он был не на него, как можно было бы ожидать. Снова закралась тревога. Не хотел он больше испытать тот же ужас, что тогда в Лосинках, когда видел зарево пожара и думал, что потерял дочь навсегда.