Сестра моя

Глава 18. Ночь Купалы

На пологом берегу Волши расцвели костры. Самый большой горел на взгорке. Над ним ‒ столб с колесом, пока не подожженный еще. Если встать рядом да посмотреть на реку, то покажется она длинной огненной рекой ‒ вот как далеко костры уходят. Весь Кологрив сегодня Купало празднует. Днем девки из соломы чучело плели, наряжали в старые мужские порты и рубаху. Мужики столы сколачивали, бабы угощение таскали. В эту ночь никто спать не будет, а кто будет, тому счастья не видать. Даже старики поодаль уселись, посмотреть, молодость вспомнить. В эту ночь нет различия между боярином, купцом или черным людом. Да и как кого различить? Все, как один, в беленых рубахах без поясов, в пышных венках на головах. Веселятся, славят солнечного бога, приносят требы для хорошего урожая и здоровья.

Для девок и парней этот день особый. Те, кто зимой, весной друг к другу приглядывался, сейчас могут чувства проверить. Много пар в эту ночь сложится, чтобы к осени свадьбы сыграть. Девки, что еще не просватаны, старались, плясали возле костров. Если у девяти костров спляшешь, точно суженного найдешь. Парни девок в пляс утаскивали, крутили, те повизгивали.

Зоря стояла чуть в отдалении от всех, в полумраке, и лишь отблески пламени падали на ее лицо. Рады почему-то не было, она даже не заметила, когда та исчезла. Днем они бегали в луга, рвать цветы и травы для венка. Шестнадцать разных трав надо было вплести в венок. Рада ходила по высокой траве, срывала цветы и кидала Зо́ре: душицу, нивянку, чистотел, купальницу, василек, зверобой, веточки рябины и березы. Зо́ря брала цветы невпопад, не прикидывая, что с чем рядышком красивее будет. Рада присела рядышком, начала свое плетение.

‒ Как думаешь, найду я суженного сегодня? ‒ Зо́ря держала в руках нивянку.

‒ А что бы и нет? Сегодня такая ночь, что все можно. Судьбу переменить. Так бабка Елага мне говорила.

‒ А как? Как судьбу переменить? ‒ Зо́ря подняла на нее глаза. ‒ Знаешь?

Рада пожала плечами. Этого ей Елага не рассказывала, да она бы все равно не запомнила. Мала была еще.

‒ Знаю только, что кто в этот день празднику не радуется, того русалки запросто увести могут. Так что кончай горевать.

‒ Не горюю я, ‒ отозвалась Зо́ря. ‒ Просто невесело. Не знаю почему. Жарко. Душно. Вот бы снег пошел, вот бы радость!

Рада углядела в траве алый горицвет, нарвала охапку, отобрала у Зо́ри венок, встала вплетать в него яркие цветы.

‒ Знаешь, как еще цветок называют? Зорькой, ‒ Рада показала результат. ‒ Ты сегодня самая красивая должна быть.

Зо́ря ничего не ответила, принялась лепестки у нивянки отрывать, шевеля губами: «Найду, не найду, найду, не найду...»

‒ Найду! ‒ она показала Раде последний лепесток. ‒ Кабы можно было верить цветам, я б счастлива стала.

‒ Цветам не знаю, а мне можно, ‒ Рада обняла ее. ‒ Ты будешь такая счастливая, что и в кощуне не сказать. Обещаю. Веришь ли?

‒ Знаешь, я лет с семи никаким обещаниям не верю.

‒ Да разве ж я тебя когда обманывала? ‒ Рада даже захотела обидеться.

‒ Нет. Помнишь полынью? Как мы парня вытащили?

Рада кивнула. Конечно, помнит.

‒ Он же мне тогда жениться обещал, ‒ Зо́ря усмехнулась. ‒ Вырасту, говорит, женюсь на тебе. Да что-то не видать женишка.

‒ Ой, да неужто ты прям с того дня сватов от него ждала?

Зо́ря неуверенно пожала плечами. Ждала, не ждала, но сейчас все обиды прошлые и настоящие стали ярче, глубже, приобрели новое значение. Казалось, что все против нее, все люди, весь мир. Даже Рада... Все подсмеивается, не хочет понять кручину ее девичью. Не видит, как сердце у нее болит. Зоря тронула место на груди, где порой тонко и больно кололо острой иглой. Вот Рада говорит, что костер купальский все излечит, но мысли о предстоящей ночи тревожили, необъяснимый страх поселился в душе, клонил некогда гордую шею, не давал глазам открыто смотреть на белый свет. Рада обняла ее.

‒ Сестричка моя, не печалься. Найдет тебя твое счастье. Вот прям скоро-скоро. Пойдем, там уже люди собрались, наверное. Гони прочь мысли дурные. День сегодня такой ‒ радостный.

Пора было идти, они медленно двинулись к реке. Каждая думала о своем.

Сейчас же в темноте, расцвеченной кострами, Зо́ря стоял одна, Рада запропастилась куда-то, наверное, бегает вместе со всеми, веселится, но это и к лучшему. Станет ведь тормошить, к огню потянет, а ей совсем не хочется туда, где так жарко пляшут пламенные языки.

‒ Хоровод! Хоровод! ‒ тут и там начали выкрикивать со всех сторон.

К Зо́ре подбежали подруженьки, схватили за руки, потащили.

‒ Что ж, стоишь? Вон там уже зачали. Веди, Зоренька!

В отдалении виднелся круг людей, плавно текущий меж кострами. Зо́ря схватила ближайшую подругу за руку и повела за собой, та взяла руку второй подружки. Так, увлекая все больше и больше людей, они пошли, закладывая круг, чтоб опоясать как можно больше костров. А парни и девки все подбегали, брались за руки последнего идущего. Некоторые парни разбивали цепь, вставали прям в середину хоровода, особенно, если видели девку, что по нраву была. Никто не обижался, смеялись.

‒ Песню! Песню!

Зо́ря оглянулась, удивилась и порадовалась длине хоровода.

‒ Купало, Купало, темная ночь, ‒ завела она, удивляясь, как слабо звучит ее голос, ‒ темная ночь...

‒ Темная ночь, ‒ подхватили тут же еще несколько голосов. ‒ Где твоя дочь?

‒ Во саду-садочке... ‒ запели уже все. ‒ Рвет в венки цветочки...

‒ Рвет в венки цветочки...

Хороводный круг завернулся, уже был виден его конец, скоро замкнется. Зо́ря протянула руки последней девице в цепочке, но тут откуда-то набежала гурьба парней, с гиканьем, с присвистом, разбила круг в нескольких местах, встали в хоровод. Один из парней протянул одну руку последней девушке, вторую протянул Зо́ре. Она смотрела на него, хотела лицо увидеть, но из-за густого пышного венка, видела лишь кончик носа, губы и подбородок с небольшой, еще юношеской бородкой.

‒ Ай, краса моя, ручка-то холодная какая, дай согрею, ‒ парень стиснул ее ладонь крепко ‒ не вырвать.

Как же больно было руке, как жарко! Аж ноги подкашивались, но Зо́ря шла, держалась, всем телом чувствуя идущего рядом парня. От него пахло травами, чуть железом и кожей и еще чем-то сладким, может, медом. Бортник, что ли? Очень хотелось повернуться, посмотреть на него внимательно, разглядеть, что там под веночком, глаза увидеть. Почему-то важным казалось, но она так и не решилась. Три раза провернулся хоровод, прежде чем распался.

Рассыпались по берегу девки и парни, с хохотом и шутками-прибаутками. Одна пара разбежалась, прыгнула через костер. Но не удержались за руки, расцепились пальцы. Знать, не крепка любовь. Зо́ря смотрела, как все больше и больше пар совершают прыжки. Одинокие девушки тоже прыгали, не всем еще замуж пора, а очищение купальским огнем дело нужное.

‒ Что, душа моя, не прыгаешь?

Сердце окатило кипятком, она подняла голову. Парень в венке стоял рядом, она видела улыбку на его губах. Но не узнавала, не из тех он, что на девичьи посиделки в беседы приходили. Может, с другой части города, из Кузнецкой или Мистинской? Да нет, все равно бы мелькал тут и там. Парней, чьи семьи невест присматривали, все знали, хотя бы по имени да описанию. Парень подошел, взял за руку, она почему-то не сопротивлялась.

‒ Все еще мерзнешь? ‒ он наклонился и заглянул ей в глаза.

Сама не зная как, Зо́ря набралась храбрости, протянул руку, приподняла его венок, сдвинула со лба подальше. Увидела глаза, и словно кольнуло что-то, какое-то далекое, забытое. Парень положил ее ладошку между своими, поднес к губам, подул, согревая, то же самое сделал со второй рукой. А Зо́ря все стояла и смотрела, даже слов не находила. Хотя надо ж было что сказать. А что?

‒ Ручки-то у тебя маленькие, как у ребенка, ‒ парень гладил ее ладонь, пальчики перебирал, как на гуслях играл. ‒ Такими ручками, только пух небесных коз прясть на серебряной прялке.

Зо́ря фыркнула и немного очнулась.

‒ А и мастак ты слова говорить. Как боян-кощунник прямо.

‒ Слово мое честное, нет привычки неправду баять. Ты, скажи, душа моя, как имя твое?

‒ Тебе зачем? В ночь Купальскую нету разницы кого как зовут.

‒ Как знаешь, душа моя. Свое имя скажу тебе без утайки. Ратимиром меня зовут.

Зо́ря чуть приоткрыла рот. Вот так сразу имя сказать, не домашнее прозвище, вот как у нее ‒ Зо́ря, а настоящее.

‒ Слишком храбрый ты, навьих духов не боишься?

‒ Не боюсь. ‒ Ратимир смотрел без всякой усмешки. ‒ Меня Навь хотела уж один раз забрать, да не смогла. У меня оберег сильный есть. Хочешь покажу?

Тут Зо́ря и вовсе растерялась. Головой замотала. Зачем ей такие подробности? Что за странный парень? Лицом пригож, ничего не скажешь. Нос не кривой, как у иных парней, что с горбинками или вовсе на бок свернуты от кулачных боев с измальства. Плечи широкие, и хоть не бугрятся, как у Мышаты, например, но видно, что силушкой не обижен. Ростом не высок, ни низок, в самый раз: в глаза смотреть можно, головы не сильно задирая. Он же тем временем, наклонился к ней и прошептал:

‒ Пойдем прыгнем через огонь, душа моя.

‒ Нет, ‒ Зо́ря попятилась. ‒ Не хочу, прости. Не буду. Не могу...

Ратимир, не слушая, взял ее за руку и потащил к костру, пришлось ей бежать, опасаясь, что если не подчинится, то так в костер и упадет. Ноги их оттолкнулись от земли, Ратимир прыгнул выше и дальше и ее за собой подтянул. Пламя лизнуло рукава, подол длинной Зориной рубахи, она ничего не чувствовала, ощутив себя легкой пушинкой, улетающей ввысь. Кажется, она замахала руками, вернее, попыталась, но рук не было, была лишь одна ее внутренняя суть, без тела, без ничего. Сверху открылся темный провал, небо неслось навстречу, звезды стали больше, ярче, ослепили глаза, и Зо́ря поняла, что сейчас ее не станет, совсем. Поняла, страх окатил ее, но тут же пропал. «И хорошо, и ладно», ‒ подумала она, смиряясь. Но одновременно с тем, как она неслась в темной искристой пустоте навстречу провалу, рядом появился еще кто-то и обнял ее бесплотную, бестелесную, кольцом рук. Сразу стало тяжело, вновь обретенное тело повлекло ее вниз, к земле, стрелой, пущенной из самострела.

Лицо, склонившееся над ней, казалось знакомым и чужим одновременно.

‒ Ты кто? ‒ спросила Зоря.

‒ Ратимир, ‒ чуть улыбнулся парень, ‒ а ты мне свое имя так и не назвала.

‒ Миловзора, ‒ шепнула она. ‒ Почему я лежу?

‒ Я тебя положил. Как прыгнули мы, так ты чувств лишилась, еле подхватить успел. Хорошо оберег мой всегда со мной. Я тебе его на грудь положил. Уж прости за вольность.

Зо́ря чуть приподняла голову, на груди ее лежал холщовый мешочек с затянутой витым шнурочком горловиной.

‒ Возьми, ‒ она сняла мешочек, протянула. ‒ Лучше мне.

Он взял мешочек, но так, что и руку ее захватил.

‒ На такую ручку не всякую варежку наденешь, ‒ пошутил он, любуясь белыми пальцами. ‒ Всё холодны, даже огонь не согрел. Подожди, ‒ он развязал мешочек, вытащил что-то и натянул на ее пальцы.

‒ Что такое? ‒ Она оперлась на локте, смотрела на руку, почти полностью спрятанную в варежке, маленькой, на детскую ладошку, самой обычной, не считая вышитой красногрудой птички. ‒ Откуда у тебя это? Моя варежка... ‒ она тихо засмеялась. ‒ Откуда?

‒ Да верно ли говоришь? ‒ Ратимир смотрел так пристально, будто насквозь пронзал.

‒ Моя. Вторая дома лежит, в укладке. Жалко выбросить было, там птичка красивая, матушка вязала.

‒ А где ж ты первую потеряла?

‒ Да было дело. На реке. Маленькая я была. На санках катались. Ой, вспоминать не хочу даже тот день!

‒ А я помню, ‒ он еще больше склонился над ней. ‒ Помню все, до мельчайшего мгновеньица. Как позвал девочку на санках прокатиться, маленькую, молодше меня. Как катились мы, она меня за пояс держала, как темная вода впереди раскрылась, как я упал, как вниз меня тянуло, думал, не удержусь за кромку, как девочка, хоть и малышка совсем, подползла, руку протянула... в варежках этих.

‒ Ой, ‒ протянула Зоря, ладошкой рот прикрыла, чтоб не вскрикнуть громче. ‒ Так то ты был? Ой...

Ратимир помог ей сесть и сам рядом примостился. Смотрели друг на друга и улыбались. Будто все эти девять лет знали друг друга, просто не виделись.

‒ Все помню, ‒ сказал он, наконец, ‒ и слова свои тоже помню, что обещал. А ты, помнишь ли?

Зо́ря опустила голову, скрыть смущение. Ратимир лицо ее за подбородок поднял, в глаза заглянул, увидел в них ответ и губами коснулся ее губ.

Зо́ря не отшатнулась, лишь вздохнула и руки ему на плечи положила.

‒ Помню, ‒ ответила, когда он от губ ее оторвался. ‒ Помню.

‒ Ратша! ‒ донесся до них мужской зычный голос. ‒ Ты где? Там идти пора! Колесо жечь!

Ратимир дернулся, вздохнул, вставая.

‒ Зовут меня. Там все наши, мать и дядька.

‒ Иди, ‒ она протянула ему руки, чтоб подняться помог.

‒ Назови имя отца своего, чтоб знал куда сватов слать.

‒ Боягорд, ‒ ответила Зо́ря. ‒ Торговый гость из Пушной частины.

‒ Жди. Как...

‒ Ратша! Да русалки тебя, что ли, утащили? ‒ снова прокричал кто-то.

Ратимир сжал кулаки, дернул щекой и быстро пошел прочь. Зо́ря долго высматривала его спину в беленой рубахе, среди таких же, пока темнота не скрыла его совсем.

***

Как стали собирать хоровод, Рада еще сидела у костра соседнего кузнецкого конца, куда подошла проведать Липеня и Огняну. Жена кузнеца, рослая с сильными руками и ногами, заправляла праздником, зычно отдавая распоряжения. Распущенные волосы темной медью лежали на плечах и в отблесках костра вспыхивали огненными искрами. Раде нравилась эта женщина уверенностью и статью. Понятно, что ей самой такой не быть, так хоть посмотреть на ту, кому Макошь со Сварогом столько огнь-жизни отмерили. Огняна сразу же принялась угощать квасом и пирогами.

‒ Ешь, девка, а то худющая вон какая. К тебе такой ж лядащий и посватается, ‒ смеялась Огняна.

‒ Можно подумать, женихи так невест подбирают, по стати? ‒ отговорилась Рада.

‒ А то! Смотри на меня, ‒ Огняна раскинула руки, ‒ не было мне жениха под стать, кто ростом мал, кто силой обделен. Родители уж всех перебрали, никто по нраву не пришелся, а шел мне уж двадцатый год, еще чуть и перестарок. Но я так решила, лучше в девках, чем за нелюбого идти.

Рада кивнула с пониманием. Ей стало интересно.

‒ Потом, значит, Липень посватался?

‒ Да ну... ‒ Огняна махнула рукой, ‒ он же не Кологривский, приехал из Студюжны, крицы привез на продажу. Да и схватился на улице с заморским гостем, улицу они вишь не поделили. Тот со своими людьми шел, а Липень их обогнать захотел. Так слово за слово и сцепились. Побил он их сильно, а гость и вовсе помер. Силушки-то Липеню не занимать. Нажаловались иноземцы посаднику, Липеня на суд и привели. Тот хотел было виру назначить, но больно уж заморцы возмущались и требовали за соплеменника крови.

‒ Ой! ‒ Эта история Раде была внове, она и не знала про коваля такого. ‒ И что?

Огняна потупила взор, красуясь.

‒ Привели его на лобное место, голову рубить, а тут я. Беру, говорю, этого убивца в мужья.

Рада аж пирогом поперхнулась, Огняна ее по спине легонько похлопала, отчего Раду чуть к земле не прибило.

‒ Ох, ‒ она выдохнула, ‒ а как это, в мужья?

‒ Есть обычай. Старый-старый. Любая женка немужняя или вдовица может приговоренного в мужья потребовать. Липень-то добрейшей души человек, а что прибил ненароком, так не надо было его задирать. Он у меня вишь какой, ‒ Огняна с любовью посмотрела на мужа.

Тут и сам Липень к столу подошел, стал расспрашивать об отце: когда ожидать, есть ли вести. Рада все обсказала, что знала, а сама поглядывала на одного из парней, чье поведение казалось странным, все-то он в тени держался, а когда народ в хоровод пошел сбиваться, скользнул к столам с угощением. Парень, как и положено, в рубахе без пояса, в венке, сплетенном явно неумелыми руками, складывал еду со столов в мешок, зыркая по сторонам из-под листьев, падающих ему на глаза. Возмущенная Рада только собралась крикнуть на него, как парень отступил от стола и словно растворился. Ей бы вернуться, встать в хоровод, но что-то толкнуло ее последовать за воришкой.

Сначала он шел по берегу, потом свернул к лесу. Рада перешла на бег, догнала парня, дернула за рубаху.

‒ Стой-ка! ‒ приказала она.

Парень обернулся, отшатнулся даже, наверное, от удивления. Рада узнала Вельшу.

‒ Вот кто еду с праздника ворует? Ай-ай-ай, ‒ погрозила она пальцем.

‒ Чего пристала? ‒ буркнул он. ‒ Иди давай!

‒ Не пойду! А где ваш этот, главный? Тоже здесь, угощение со столов крадет?

Руки вдруг прижались к туловищу, да крепко. Рада даже не сразу поняла, что это кто-то сзади держит ее. Она вывернула шею, чтоб увидеть кто стоит за спиной.

‒ Да, душа моя, Зовутка, только не еду краду, а красных девушек, ‒ насмешливо шепнул в ухо Яр. Теперь-то она узнала его голос, и запах, и насмешливый тон.

‒ Меня не скрадешь, ‒ Рада дернула плечами, показывая, чтоб пустил.

Яр разжал объятия, махнул Вельше, иди, мол, и он пошел, что-то бурча себе под нос.

‒ Парням размяться надо, ‒ пояснил Яр, словно оправдываясь. ‒ Еды домашней поесть. На людей посмотреть, вспомнить, как люди живут.

‒ Так ты из леса уходить не собираешься? Ты ж хотел землю искать.

‒ Уйду, надо подготовиться только. Путь не близкий, всяких затыков попадется. А что еды взяли, так то тебе жалко, что ли?

Она помотала головой. Какая там еда? О чем он? Другое мысли волновало.

‒ А меня возьмешь с собой, если попрошусь?

От удивления Яр даже отстранился, глянул на нее внимательно, рассмеялся.

‒ Ты же шутишь?

‒ Нет, ‒ помотала она головой. ‒ Так как?

Он взял ее лицо в ладони, приподнял.

‒ Взял бы, коли сам знал куда идти. А так... Долгие скитания нам предстоят, не всяк мужчина выдержит.

‒ Значит, девке, по-твоему, дома сидеть, да щи варить?

Его губы тронула усмешка, нет, не обидная ‒ грустная.

‒ Щи, не щи, но в лесу теплой печки нет, ночевать на земле придется, хорошо, если до холодов найдем, где зимовать, а как нет?

‒ А как нет ‒ землянку выроем, печку сложим, дрова в лесу сами растут, еда по земле бегает. Что ж, ты думаешь, я всю жизнь в тереме просидела? Сам видел ‒ мои руки не только веретено держать умеют.

Яр негромко рассмеялся.

‒ А не жалко тебе будет дом, родителей оставить?

Рада хотела было возразить, что нет не жалко и осеклась. Отец... Зорька... Неужели сможет бросить их тут, оставить, отправиться куда глаза глядят? Не сможет, нет. Мечта о походе за новыми землями на глазах рассыпалась, как горох из опрокинутого туеса.

Яр понял, вздохнул, скорее облегченно, чем разочарованно. Все, что он сказал ‒ правда, да не вся. Не только холод и голод путников по неизвестным местам поджидают. Еще не известно, как пришлых местное население примет, могут и на вилы поднять, да мало ли опасностей впереди ждет. Парням его и то боязно, а если он девку с собой потащит, совсем худо будет. Да и как ее тащить-то? Замуж ведь не просится, сам он тоже не готов сватов засылать ‒ да и смешно было бы в его случае.

Они уже довольно далеко отошли от общего гуляния, костры, люди виделись маленькими, звуки веселья долетали отдельными взрывами смеха, обрывки песни: «...темная ночь... где твоя дочь...» Яр взял Раду за руку, привлек к себе, вдохнул запах волос, отдающих душицей и клевером, она не отодвинулась, стояла и дышала ему в грудь, сопела. Плачет, понял он, и сердце вдруг стало большим, огромным, так и бы вобрал в него всю эту ночь с кострами, песнями, звездами и с ней ‒ зеленоглазой охотницей. Потому что не повторится больше это чудо, не держать ему ее в объятиях, не целовать...

Не успев даже понять, что делает и зачем, он склонился еще ниже и поцеловал: раз, другой, а когда она робко ответила и потянулась к нему, дал волю рукам и губам. Тискал, мял ее, целовал нос, мокрые глаза, шею, маленькие ушки, что прятались под тугими завитками волос. Да и она гладила его за плечи, теребила волосы, стискивала так, что больно и томно делалось не только в голове. Вдруг она отодвинулась от него, уперлась ему в грудь вытянутыми руками.

‒ Стой!

Приказ, отданный каким-то нездешним глухим голосом, отрезвил Яра. Он тяжело дышал, она тоже. В приоткрытом рту белели жемчужинки зубов, глаза блестели огнем, как у зверя лесного в ночи.

‒ Ну и иди тогда, нечего мне тут, ‒ она медленно убрала руки. ‒ Прав ты, не по дороге нам. Ищи свои земли с соболями да куницами, про меня забудь. И я забуду.

Схватить бы ее, да уволочь, мелькнула у него мысль. И наверное, эту мысль она прочитала в его глазах, прищурилась. Яр не двинулся, слова не сказал, когда она сделала шаг назад, другой, повернулась и кинулась бежать туда, где в небо возносились языки пламени и снопы искр, что стремились достичь своих небесных звездных сестриц.