Сестра моя

Глава 6. Визит к волхву

Торговая сторона Кологрива, начиная от торжища с Гостиным двором, пристанью, клетями для хранения товаров делилась на Кузнецкую, Мистинскую и Пушную частины. От пристани лучами расходились две широкие мощеные улицы.

В левой Кузнецкой частине издавно селились ремесленные роды: кожевники, которым нужен был удобный доступ к воде, кузнецы, плотники и прочие иные. В правой Мистинской строились суконщики, торговцы тканями льняными, шерстяными, войлоками. Здесь же стояли дома резчиков по дереву, гончаров, всех, кто мастерил мелкие, но необходимые в хозяйстве предметы в виде хомутов, лопат, бочек, кадушек. Срединную Пушную частину занимали наиболее почетные и богатые купеческие роды, те, кто торг вел мягким золотом: пушным зверем ‒ товаром, ценимым как на севере, так и на юге, на западе и востоке. У этих купцов хватало людей и возможностей обозы водить не только до ближайшего погоста, до Ладогарда на севере или, например, до Волочая на востоке, где можно было сбыть товар скопом и в обратный путь отправиться.

Боягорд со товарищи ‒ такими же торговыми гостями ‒ обозы сплавлял по Мистне и Щне через Волочай Верхний аж до самого Хвалисского моря. Иной раз ‒ по той же Мистне у Волочая Нижнего ‒ через волок по озерам и мелким речушкам до Студюжны, где издревле железо плавили, в котором в Кологриве была сильная нужда. Самые лучшие изделия ранее только с севера или запада доставляли, но постепенно и кологривские кузнецы овладели мастерством.

В обчину Боягорд не пошел ‒ там все равно сегодня никого не было, а направился к Жарибуду ‒ человеку обстоятельному, чуть медлительному и хитромудрому.

Невысокий, но крепкий, как гриб-боровик, Жарибуд велел накрыть на стол. От обеда Боягорд отказался, зная, что Переслава расстроится, если муж домой сытым придет, но от медовухи разбавленной не отказался.

‒ Слышал, вести какие пришли от Гнездиловских купцов?

Жарибуд кивнул. Об этом уже два дня судачили на торжище. Умер гнездиловский князь Рудимер. Единственный сын его слишком юн, чтобы править, но мать его, княгиня Всеслава, конечно, его на стол прочит. Младший брат покойного князя Хвалислав тоже на стол зарится. Вот и рядятся сейчас гнездиловцы, кого князем выбрать. Через Гнездилово проходил не менее важный торговый путь в Бизант, земли богатые, теплые, откуда везли сладкие вина, самоцветы, посуду тонкостенную, с цветной глазурью, те же тонкие ткани, шелковые, перкалевые, нити для золотного вышивания, всякие женские украшения, тонкостенные стеклянные сосуды, самоцветные камни, столь любимые женщинами всех кологривских пятин.

Век назад случилась меж Кологривом и Гнездиловым война. Началась с того, что кологривских купцов на реке Пятине, что до самого Элинского моря течет, обидели. То ли за проезд взяли больше, чем нужно, то ли еще что. Потом гнездиловских купцов на Волше обобрали в отместку. Тогда уж князь Буеслав, прадед последнего гнездиловского князя, собрал войско и пошел на кологривские земли, по пути разоряя веси. Пожег несколько городков, жителей в полон взял. Но на пути встретила его дружина тогдашнего князя Кологрива Свистяты.

Эта битва легла позором на Кологрив. Свистяту разбили, сам он погиб, от дружины остались лишь несколько десятков человек, и то все калечные. Буеслав уже подступал к стенам города, но тут не иначе боги вмешались. Начались дожди, да такие, что и старики не помнили. Река Волша вышла из берегов, один из ее рукавов, который огибал Кологрив и в летнее время был вполне себе мелкий (его и за реку-то никто не считал), вздулся, потек бурным потоком, отрезав город от вражеских дружин. Буеслав постоял, постоял. Понял, что без лодок ему до стен не добраться, лодки же остались на том берегу у стен города. Пробовали мастерить плоты, но первый же плот был осыпан такой тучей стрел, что от этой затеи тоже отказались.

Буеслав же, оправдывая свое имя, отступать не собирался, решив дождаться окончания паводка. Но и кологривцы не хотели ждать своей участи, как курица перед супом. Оставшись без князя и дружины, жители быстро собрали ополчение. Кузнецы ковали копья, шлемы, кольчуги. Даже дети и бабы помогали: стрелы мастерили, поддоспешники и подшлемники шили.

Река возвращалась в свои берега, Буеслав предложил кологривцам сдаться, обещая лишь обложить данью и иной разор не чинить. Кологривцы обещали подумать, попросили дать им день. Сами же ночью на лодьях спустились вниз по течению, обошли противника и напали с тыла. Ополченцев полегло много, но и дружину Буеслава потрепали знатно. Пришлось ему отступать, так и не наказав строптивый город. Кологривцы же оказались впервые без князя. Свистята погиб, жена его пыталась заявить малолетнего сына на престол, но кологривцы, уже почуяв запах воли, ставить над собой незрелого отрока не спешили. Дружинной поддержки у княгини не было.

Месяц жители Кологрива судили и рядили, как быть, и решили: быть им отныне вольным городом, вопросы решать на вече, а для защиты города приглашать князя на определенный срок, с условием в дела города не лезть, заниматься защитой и охраной. Жену убитого князя, которую не знали куда деть, отослали к родичам. И то сказать, у себя держать опасно: сын подрастет, власти захочет, а так пусть в других землях удачи себе ищет.

С Гнездиловым вражда продолжалась лет двадцать, пока не ушли к дедам те, кто помнили горечь обиды и поражения, как с той стороны, так и с этой. Гнездиловцы не плавали по Волше, а кологривцы по Пятине, терпя убытки. Потом из Гнездилова приехали послы, с дарами и предложениями замириться. Месяца три кологривцы и гнездиловцы на поле возле городских стен составляли мирный договор, в котором бы учтено было все, кому куда и сколько платить: торговых пошлин, мыта за охрану в пути, виры за обиды буде таковая случится. Договор подписали, по рукам ударили, после еще две недели пили, ели, гуляли.

Договор, названный в народе «Договор на Березке» по имени ручья Березка, рядом с которым шатры раскинули, с тех пор соблюдался неукоснительно. Каждый новый гнездиловский князь договор должен был подтверждать. И вот на тебе ‒ с кем теперь о договоре рядиться? У князя помимо сына, еще не зрелого отрока, остался брат, да дядя по отцу. Боягорд предчувствовал, что миром договориться между собой у них не получится. Скоро лодьи с товаром отправлять пора, а как быть с договором пока не ясно.

‒ Посольство надо собирать, ‒ задумчиво сказал Жарибуд. ‒ Посмотреть на месте что и как там у них. Без этого обозы никто не рискнет на Славуту отправить.

‒ Надо, ‒ согласился Боягорд. ‒ На вече предложишь. Надо чтоб народ поддержал. С этим и на общее вече пойдем.

‒ Думаю, что остальные так же решат. Вопрос в том, кто поедет. Кому доверить от имени города вещать?

‒ Ну, ‒ Боягорд пожал плечами, ‒ кого выберут, тот и будет.

‒ Э, нет! Как это, кого выберут? А вдруг они за Мирояра голоса кинут?

Боягорд громко фыркнул. Любитель крепкого пива и жареных поросей Мирояр, давно был объектом для шуток среди купцов.

‒ Тогда тебя, ‒ предложил он. ‒ Поедешь?

‒ Отчего не поехать, ‒ Жарибуд похлопал себя по животу, ‒ мое брюхо отличная мишень для стрелы или сулицы.

‒ Боишься?

‒ Боюсь, ‒ купец и не думал скрывать. ‒ Стар я и ленив. Умом еще остр, но телом слаб. Ты вот другое дело.

Боягорд молча принял похвалу. Оба понимали зачем нужна эта встреча, и посчитали, что договоренности достигли. Жарибуд начнет внушать всем, что лучше Боягорда для этой поездки не сыскать. Все три частины Торговой стороны имели каждое свое концевое вече и большую избу-обчину для сборищ и праздников. На общегородское вечевое собрание отправляли тех, кого выбрало вече частинное, с уже готовым решением и с указанием радеть за интересы своей частины. Конечно, другие частины для поездки в Гнездилово своих людей предложат. Так посольство и соберется. А то ведь, пожалуй, до зажинок проспорят. Бывали случаи.

Распрощавшись с Жарибудом, Боягорд почти уж было собрался ехать домой, но вспомнил еще об одном деле. Этот визит он откладывал уже несколько раз, но сегодня, в светлый, яркий день молодого солнца душа Боягорда наполнилась решимостью.

***

Святилище высилось на холме в трех верстах от города, выше по течению. К нему-то и вел ветхий мост, сокращая путь в разы. За высоким тыном из толстых бревен с заостренными концами, находилось капище и несколько построек для жрецов и прислужников.

Кудомысл, старший над другими волхвами, обычно в вечевых спорах участия не принимал. Его дело обряды блюсти, священный огонь поддерживать, да волю богов людям доносить, но тревожило его появление в городе жрецов заморских со своей иной верой. Пока они сильно к себе внимания не привлекали, но все же в гостевых домах святилища своему богу или как они назывались «храмы» возводили. В прошлом месяце на совете бояр и почтенных людей не удержался и высказал свои опасения. Его выслушали, но лишь отмахнулись:

‒ Что нам один, два человека в этих темных свитах до пят сделают? Приезжают они со своими торговыми стругами и лодьями, да с ними же и уезжают. А что молятся у себя там по-своему, так это их дело. Мы в чужих землях тоже требы богам воздаем, и никто нас не корит за то.

Сейчас в избе Кудослава царил полумрак. Масляный светильник бросал слабые отблески на очаг с потухшими угольями. Старый волхв сидел на лавке в углу, сложив руки на коленях и закрыв глаза. Длинные волосы, перехваченные на лбу кожаным плетеным ремешком, отливали серебром, такая же борода сбегала от впалых щек до середины груди. Медвежий кожух, наброшенный на плечи, сейчас сполз, оставив жреца в одной льняной рубахе и суконной свите поверх нее. Из ноздрей Кудослава при дыхании вырывались облачка пара. Изба выстыла, даже дверь изнутри по нижнему краю покрылась инеем. Но Кудослав, пребывая в ином мире, не чувствовал холода, не ощущал ледяных рук и ног. Ему нужен был ответ богов, но те, показывали многое, но не то, что надобно. Снаружи послышалось конское ржание и голоса людей. Это вернуло Кудослава в Явь, но буквально за миг до того, как сознание готовилось покинуть мир закрадья, он услышал: «Отворен будет черный камень, настанет день великой платы».

Кудослав открыл глаза. Сказали последнюю фразу боги, чуры или навьи духи? Он еще раз повторил про себя услышанную фразу, чтобы крепко запечатлеть ее в памяти. «Отворен будет черный камень, настанет день великой платы».

Волх поднялся на онемевших ногах, с трудом согнул пальцы, чтобы ухватиться за посох. Толкнул дверь, одну в узкие сени, потом наружную, которая примерзла и открылась не сразу.

Человека он узнал и посмотрел на него долгим взглядом, пытаясь за внешней оболочкой проникнуть в суть, в душу и помыслы.

‒ Будь здрав, ‒ поклонился ему Боягорд. ‒ Прости, если отвлек тебя от важных дел.

Губы Кудослава пока слушались тоже плохо, он кивнул и чуть указал посохом на вход в соседнюю избу. Тут было жарко натоплено, очаг освещал темные стены, покрытые шкурами животных, лавки вдоль стен и несколько сундуков. Боягорд шагнул следом.

Служка поставил на стол котелок, от которого валил пар, ловко наполнил две чаши, одну подал Кудославу, вторую ‒ Боягорду. Отвар из летних трав и медом обжег Боягорду губы. Кудослав пил маленькими глотками, руки, обхватившие чашу, дрожали. Тепло вливалось в его нутро, прогоняя хлад закрадного мира.

‒ Здоров ли, отец? ‒ спросил Боягорд.

‒ Да, ‒ с трудом ответил Кудослав. ‒ Общение с богами требует много сил. Вижу, ты пришел с вопросом?

Боягорд лишь кивнул ‒ что было отвечать? К жрецам на посиделки не ходят. Он выложил сверток.

‒ Вот, принес в дар богам.

Кудослав посмотрел на отрез красного шелка с золотым узором из чудных цветов. Подарок дорогой. Он расправил ткань на коленях, незаметно пошевелил пальцами в кожаных, подбитых мехом поршнях. Старые кости плохо переносили зиму. Он мельком отметил, что почти полдень, а к чурам он ушел на вечерней заре. Ночь и утро просидел, пока дух его пытался проникнуть за край бытия.

‒ Слушаю тебя, Боягорд. Вижу привело тебя сюда что-то серьезное.

‒ Недавно вернулся ко мне брат мой названный. Жизнью ему обязан, а он мне. Побратались пятнадцать лет назад во время скитаний по лесам, когда обоз лихие люди разгромили, а меня в полон взяли.

‒ Знаю твою историю. Отец твой приходил ко мне, спрашивал, ждать тебя домой, нет ли. Полгода вестей от тебя не было. Открыли мне тогда чуры, что жив ты, но вернешься ли, от медведя зависит.

‒ Так и было. Венрад, брат названный, духом-покровителем своим медведя числит. И вот вернулся я, а брат не захотел в мой дом идти, своя дорогая у него тогда была. Месяца же полтора назад пришел он ко мне, не один, а с девочкой, дочерью. Принял его, как родного.

Боягорд замолчал, Кудослав не торопил.

‒ Нужен мне ответ богов вот на что. Девочка ко двору пришлась, дочь моя ее за сестру почитает, мне она тоже на сердце легла. А вот жена моя, Переслава, места не находит, мнится ей, что это навий дух. Говорил, просил, уговаривал ‒ без толку. Сил моих больше нет. Может, хоть твое слово послушает?

Кудослав прикрыл глаза, посидел. Чтобы ответить на этот вопрос ему не требовалось беспокоить чуров.

‒ Жена твоя, Переслава, от наших богов оторвалась, на других смотрит. К черносвитникам в их избы молельные ходит. Не услышит она мое слово.

‒ Прав ты, жрец, ‒ кивнул Боягорд. ‒ Переславу последнее время как подменили. Так что же мне делать, чтоб мир в доме сохранить? Не могу я названному брату на дверь указать, но и жена дорога.

‒ Такую нить тебе Мокошь сплела. Терпи. Все имеет свой конец. Девочки становятся отроковицами, потом женами, покидают отчий дом. Но в одном ты прав, слово мое не Переславе, а тебе нужно. Приведи девочку, хочу посмотреть на нее. А там и решу, смогу ли помочь тебе. Как справим Комоедицу так и приводи.

‒ Не дочь она мне, ‒ вздохнул Боягорд, ‒ у отца ее позволение нужно взять, вот вернется, пусть решает.

Кудослав чуть прикрыл глаза ‒ он свое слово сказал. Боягорд чуть помедлил, словно хотел что-то еще спросить, но не спросил, поклонился жрецу и вышел. Кудослав остался сидеть и смотреть на то место, где только что находился гость. Человек ушел, но что-то после него осталось, что-то темное, нездешнее. Волхв сделал полукруг раскрытой ладонью, морок исчез, но теперь жрецу стало яснее, о чем хотели поведать боги.