Сестра моя

Глава 30. Ледяная дева

Сугроб, в который упала Рада, казался самым настоящим. Белый, мягкий, пушистый снег смягчил удар, принял ее не хуже пуховой перины, на которых Зоря спала. Рада завозилась в снегу, который облепил лицо, насыпался за шиворот и в чулки с поршнями. Наконец, ей удалось встать и оглядеться. Вокруг стоял древний лес: могучие ели подпирали небо, на их тяжелых лапах лежали снеговые шапки, грозя того и гляди осыпаться вниз, прямо ей на голову. Она постаралась выбраться куда-то на открытое пространство, чтобы хотя бы понять, куда идти. Впереди виднелся просвет, туда она и зашагала, но вскоре остановилась, потому что ногам стало совсем сыро, а по плечам и спине побежали мурашки. Надо бы одеться, если получится, конечно.

Получилось. Она представила себе теплую шубейку, подбитую мехом лисы и меховые сапожки с отворотами. Голову мягко покрыл козий пуховый платок, а сверху парчовая шапка с опушкой из такой же лисы, как и на шубе. Она вытянула руки полюбовалась шубейкой, потом выставила ногу, покрутила ее на пятке туда-сюда. Все это не настоящее напомнила она себе, морок. Но разве морок может согреть? А ведь ей действительно стало тепло.

Но надо было идти, что она и сделала. Просвет меж деревьев делался все шире, и вскоре она вышла на поляну и ахнула. Стоял на поляне ледяной терем в три яруса, с высоким крыльцом с перильцами и навесом, с открытым гульбищем по второму ярусу, а островерхую крышу украшала голова странного зверя с открытой пастью.

Никто навстречу ей не вышел, ни человек, ни зверь, ни чудище какое. Она робко поставила ногу на первую ступеньку. “Дзиньк!” ‒ пропела та. Вторая ступенька тоже откликнулась: “Дзи-и-иньк!” Так она и поднималась под пение лядяной лестницы. У входной двери Рада снова помедлила. Стучать или не стоит?

На эту дверь можно было любоваться, такие уже на ней сказочные узоры цвели. В погожий день на льду Волши такие же можно было видеть, если снег раскидать. Так ведь это и есть снег, осенило ее. Здесь все из снега. Она положила руку на створку и тихонько толкнула ее. Дверь отворилась бесшумно, даже не скрипнула. Рада прошла сени, толкнула еще одну дверь и оказалась в просторной горнице. По углам лавки, стол в красном углу, на стенах узоры ледяные, в окнах не бычьи пузыри и не слюда, а тонкие пластины изо льда. Сквозь них видно все, как будто их и вовсе нет.

‒ Есть тут кто-нибудь? ‒ позвала она. ‒ Хозяин или хозяюшка?

Никто не откликнулся, и она прошла дальше, поднялась по лестнице на второй ярус, прошлась по коридору, увидела приоткрытую дверь. А за ней… девицу за прялкой. Прялка ледяная, пряжа белая-белая, если приглядеться, видно что не шерсть это, а снег. Веретенце у девица в руках ‒ сосулька прозрачная. Да и сама девица в наряде из серебряной парчи, сверху донизу каменьями украшенном, и так бела лицом, словно сама изо льда. Только вот была та девица Зорей, сестренкой ее названной.

‒ Здравствуй, Зоренька, ‒ позвала она. ‒ Пришла вот к тебе…

Зоря только глазами повела в ее сторону, но занятия не бросила. Крутится веретенце, прядет из снега тончайшую белую нить. Возле ног Зори корзинка стоит, тоже ледяная, конечно, там клубочки лежат. Давно Зоря прядет, вон сколько наработала.

‒ Зоря, это я ‒ Рада, ‒ позвала она снова. ‒ Слышишь ли? Ответь хоть что-нибудь.

‒ Слышу, ‒ раздался тихий голос. ‒ Слышу и вижу, но работы много, не могу отвлекаться. Надо закончить, до тех пор пока жених мой не вернется. Из этой пряжи надо потом мне полотно соткать, а после платье свадебное пошить.

‒ Кто он, жених твой? ‒ с ужасом спросила Рада.

‒ Мой жених ‒ Хозяин Нави, ‒ тут Зоря впервые на нее посмотрела прямо и даже голову повернула. ‒ Ты сюда пришла, значит, знаешь куда.

‒ Зоренька, прости, но отец тебя неправильно отдал. Должен был дочь свою отдать, а отдал тебя.

‒ Разве я не дочь ему? ‒ Зоря вернулась к работе.

‒ Дочь, но приемная, а была же у него и родная.

‒ Наверное. То мне неведомо. Но отдал он меня, и Хозяин Нави его жертву принял.

Зоря говорила это совершенно спокойно, без слез и горечи.

‒ Да неужто тебя такая участь не страшит? ‒ Рада хотела за руку ее схватить, но та такой холодной была, что у нее сразу пальцы заломило. ‒ Зоренька, что он с тобой сделал? Ты же ледяная вся!

Зоря отложила веретено и посмотрела на руку. Дотронулась до лица. Пожала плечами.

‒ Зато знаешь сколько у меня добра? Каменья самоцветные, шелка разные, парча и бархат…

‒ Зачем столько богатства, если показать некому? ‒ вздохнула Рада, и Зоря замерла.

‒ Некому, ‒ ответила она медленно. ‒ Тебе могу показать.

‒ А как же работа твоя неотложная.

Зоря глянула на прялку и веретенце отложила.

‒ Жених мой добр ко мне, небось ругать не станет, коль узнает, что ко мне сестра в гости пожаловала. Идем.

Она повела ее по комнатам, и в каждой открывались сундуки, вытаскивались ткани, одежда богатая, и злато-серебро. В резных ледяных шкатулках лежали украшения такие, что дух захватывало: таких и вообразить нельзя.

‒ Вот венец самоцветный, его на свадьбу надену. ‒ Зоря вытащила его очередной шкатулки венец с каменьями, искрящийся так, что глаза слепило.

‒ Помнишь ли, сестричка, что есть у тебя иной жених?

Зоря посмотрела с недоверием. Улыбнулась несмело.

‒ Другой? Да что ты такое говоришь? Может, и был когда, да уже и не помню. На что он мне? Нет краше жениха моего на всем белом свете.

‒ Так ведь любили вы друг друга, на Купалу через огонь прыгали. А еще раньше ты его из полыньи вытащила… Было нам по девять лет, и мы на речке катались.

‒ Саночки у него были с расписной спинкой и полозья железом обиты, ‒ прошептала Зоря.

Рада так обрадовалась, что сестра хоть что-то помнит, что кинулась ее обнять. Прижала к себе, стиснула и замерла. Прислушалась. От горя прямо кричать готова была: не билось у нее сердце. Рада отстранилась и еще раз внимательно глянула. Вместо сердца кусок льда в груди Зори был, а над ним цветок ледяной так и цвел, никуда не делся.

‒ Бедная ты моя, ‒ прошептала она, и еще сильнее к себе прижала. ‒ Отогреть тебя надо.

‒ О чем ты? Мне не холодно, ‒ Зоря высвободилась из объятий. ‒ Смотри, там жених мой пришел!

Она быстро пошла к выходу, серебристое платье струилось за ней по полу, от блеска каменьев на нем, цветастые блики по стенам разлетались. Рада увидела, что коса у сестры совсем белой стала, снежной. По лестнице протопали тяжелые шаги, потом дверь отворилась, потом в горнице прошлись. Зоря уже бежала ему навстречу. Рада тоже пошла.

За столом в горнице сидел мужчина огромного роста, плечи широченные, руки на столе лежат, как два молота.

‒ Здравствуй, невестушка моя, ‒ приветствовал ее Карачун, а потом голову чуть повернул, на Раду, которая в дверном проеме застыла. ‒ Вижу, гости к тебе пришли.

На Раду полыхнуло синью. Глаза у него были как расплавленное серебро, в которую лазоревой краски капнули, а взгляд такой, словно он про тебя все наперед знает.

Она сделала шаг вперед и посмотрела ему прямо в эти жуткие глаза.

‒ Зореслава сестра мне, и не ее тебе в зарок обещали. Я единственная дочь купца, который неосторожно тебе пообещался отдать первого, чей голос услышит. Меня забери. Зореславу домой отпусти, к матери.

‒ Куда ж она пойдет? ‒ удивился Карачун. ‒ Она же ледяная вся. Что ее там наверху ждет? Подумай. Под лучи молодого Ярилы попадет и все.

‒ Разморозь ее. Расколдуй. Тебе не все равно, какая девка тебе постель греть будет?

Карачун засмеялся. От его смеха тряслись ледяные пластины в окнах, со звоном падали с карниза сосульки.

‒ Не я ее заморозил, а родной отец. Оставил раздетой на холоде. Я лишь к себе забрал то, что обещано.

Рада стиснула кулачки, чтобы не закричать от отчаяния.

‒ Неужто нет способа ее оживить? ‒ Она смотрела теперь пристально. ‒ Не верю, чтобы ты, повелитель Нави, тот, кто соединяет два мира, за порядком следит, не можешь сотворить такого.

‒ Говоришь, сестры вы с ней, так вот знай. Кровь рождает кровь. Сможешь своей кровью ее сердце напитать, будет сестра жива, как и прежде.

Рада сделал шаг к сестре, но серебряное платье той вдруг пошло изморозью и каждый камешек самоцветный превратился в длинную острую иглу. Но Рада все равно руки протянула, за плечи Зорю обняла и к себе прижала. Сотни иголок вонзились в ее тело, но она даже звука не издала, лишь сильнее к себе прижимала.

‒ Зоренька, сестренка, выходи за Ратимира, пусть у вас счастье и любовь до конца ваших дней будут, ‒ шептала она на ухо сестре. ‒ Яру передай, коль увидишь, что любила и любить буду до самой последней капельки крови моей.

Показалось или щеки у Зори порозовели. И вот один слабый “тук” послышался. Ража замерла, а потом бросила взгляда вниз, увидела, как окрасился красным Зорин наряд, почувствовала, что ноги слабеют, но сцепила зубы и велела себе стоять.

Зоря внезапно отшатнулась, руку подняла ко лбу приложила.

‒ Ох, где я? Рада, что с нами стало?

Губы у Рады плохо слушались, но она улыбнулась, потом на Карачуна посмотрела.

‒ Ты обещал. Верни ее матери.

Карачун встал, развел руками, голову склонил в знак согласия. Потом в его руке появился длинный посох с навершием в виде звериной морды, такой же, как и на крыше. Рада притянула голову Зори к себе.

‒ Скажи матушке, чтобы ледяной цветок из твоей груди вынула. Запомнишь ли? Скажи, она проклятие наслало, на ней оно лежать и будет, коль не выполнит.

Зоря хотела что-то ответить, но Карачун стукнул посохом об пол. Зорю окутал снежный вихрь и она пропала из глаз, а когда снежный вихрь распался, то никого кроме Рады и Карачуна в горнице не осталось.

***

Венрад жил возле дуба второй день. Так мать его велела, а к дубу волчица привела, которую та упросила помочь. Лошадь запаха зверя боялась, но исправно бежала, пока впереди не показался дуб. Венрад сани поставил на бок, накрыл шкурами, сделал себе из них защиту от ветра и холода. Костер давал достаточно тепла, чтобы не замерзнуть, и охотнику оставалось лишь ждать. Он не знал сколько дней понадобится. Леденица пояснила, что время по иному в разных мирах течет. Задумавшись, он не сразу услышал чей-то приглушенный вскрик, и вскочил, когда крик стал громче. Он бросился к дубу и увидел там Зорю в одной нижней рубахе, с перекошенным от ужаса лицом. Тут же вытащив ее и отведя к костру, он набросил на не меховой кожух, сверху еще и полостью медвежьей накрыл.

‒ Венрад! ‒ она цеплялась за него, как утопающий за соломинку. ‒ Венрад, там Рада! Рада там осталась!

Он прижал ее к себе и долго гладил по голове, а потом решительно встал. Поставил сани на полозья, запряг лошадь, усадил закутанную в меха девицу и погнал к дому, даже не задумываясь, как найти к нему дорогу. Но, видимо, такая уж эта была волшба, что встал он на верный путь и вскоре приехал в Кологрив.

Зорю он внес на руках в дом, посадил на лавку в горнице. Крикнул, подзывая челядь. Первой вбежала Умила. От неожиданности у нее чуть ноги не подкосились.

‒ Не стой, баню топите, горячей воды сюда неси. Отогреть девку надо.

Зоря выпуталась из шкур, схватила Венрада за руки.

‒ Почему за Радой не пошел? Дочь свою в ледяном царстве оставил!

‒ Это выбор ее был, ‒ глухо ответил он. ‒ Вы с ней кровь смешали, сестрами стали, как мы с Боягордом. Побратимы друг за друга клянутся жизнь отдать. Вот и Рада свою за тебя отдала. Кто ей воспрепятствовать мог? Сама она это решила, сама выбор сделала.

‒ А мне как со всем этим теперь жить? ‒ всхлипнула она, потом прислушалась. ‒ Что это? Плачет кто? Матушка!

Она сорвалась и побежала по дому, как была, в рубахе и босиком. У материнской спальни оттолкнула сонного челядинца, вынула засов, распахнула дверь. Переслава за ней стояла и крик свой на полувздохе оборвать успела.

‒ Матушка! Здесь я, живая. Рада меня спасла! Вытащила из ледяного плена.

Переслава, не веря глазам, руки протянула, дочь схватила.

‒ Что это? У тебя рубаха в крови… ‒ пролепетала она. ‒ Ранили тебя?

Зоря опустила голову, посмотрела на красные разводы и капли на груди.

‒ То не моя кровь, то Рады. Матушка, сказала она, что ты меня прокляла, нечаянно, что ледяной цветок у меня в груди живет, тобой подаренный. Знаю, не хотела этого, но вина на тебе за то, что Раду все годы ненавидела, зла ей желала, хоть и видела, что любим мы друг дружку. За что, матушка?

Переслава смотрела на дочь, которая ладонь на грудь положила и терла ее, будто там болело сильно. А ведь и правда болит, поняла она. И руку на свою грудь положила. Там холод стоял. Она прислушалась, присмотрелась. Увидела! Ахнула. Вот про что дочь говорила! Взаправду ледяной цветок в нее в груди буйно рос, лепестки острые, как иглы, но стебель и корешки из груди Переславы выходили. Невидимые простым взором, но смертоносные для того, кого коснулись. Вихрем пронеслось в ее памяти все годы, прожитые в доме Боягорда. Поняла, что не было меж ними любви, потому и деток им больше Лада не послала, не хотела, чтобы те без любви росли. И что страх ее за единственное дитя, из года в год лишь сильнее становился. Может, сердце ее беду чуяло, а может, то чуры сны вещие посылали, но чужая девочка в доме, стал той, в ком все страхи ее воплотились. Отсюда и ненависть и злоба и черные помыслы.

Зоря смотрела на мать, как у нее лицо кривится, губы дрожат, глаза слезами наполняются, кинулась к ней, обняла. Переслава устала сдерживаться, закричала в голос, застенала раненой птицей. В груди остро и звонко лопнуло, от боли она на пол осела, скорчилась, коленки к груди подтянула и замерла. Зоря бросилась на нее сверху.

‒ Матушка! Не умирай! Не оставляй меня одну на белом свете. Прощаю я тебя и ты меня прости. Ничего плохого между нами быть не может и не будет, жизнью клянусь.

Переслава шевельнулась, Зоря облегченно выдохнула. Жива матушка, слава богам! Но и с ней что-то происходило. Она провела руками по щекам, телу, руку к глазам поднесла. Розовая кожа, теплые пальцы, шее жарко аж стало. Губы ее растянулись в слабой улыбке, но тут же сжались, стоило ей о сестре вспомнить. Радушка! Родная, как же ты без меня, а я без тебя?

Она опустилась на пол рядом с матерью, обняла ее и слезы смешались на их лицах.

Боягорд вышел на шум, увидел сидящего за столом Венрада. Молча сел рядом. Впервые нечего им был сказать друг другу. Умила прибежала с подносом, поставила перед каждым по чаше сбитня. Венрад отпил, плечами передернул, только сейчас понял, что промерз за все это время сильно.

Боягорд руку протянул к чаше и замер. Быстро-быстро, чуть рукав не порвав, оттянул его. Чиста была кожа, ни следа от печати не осталось. Он схватился на это место второй рукой, сжал, растер, словно не веря, что ничего не болит, что ушло проклятье терзавшее его столько лет. Венрад лишь посмотрел на побратима, понял все, но снова промолчал. Так и сидели за столом, а над чашами вился парок, пахнущий медом и травами.