Сестра моя

Глава 28. Малятой тебя звали

Сани Венрад взял небольшие, на одного. Легкие, их в случае чего и одному человеку можно перенести с места на место. Ехал не шибко быстро, не желая раньше времени утруждать кобылку. Она была из тех, коих Боягорд все эти годы выращивал с любовью. Невысокая, с крепкими ногами и мохнатыми бабками. На бороде кобылки смешно застыл иней, она еще не устала, бежала резво, разбрасывая снег копытами. Венрад сейчас двигался по замерзшему руслу Мистны. На ней тоже вздулись торосы, то и дело приходилось их объезжать, а то и осторожно переносить сани через заторы. Но все же это было быстрее, чем на лыжах. Трудности пути не оставляли Венраду место для раздумий правильно ли он поступает. Просто утром он проснулся и понял, куда ему надо. И лишь когда собирался и запрягал лошадь, вспомнил, что послужило такой спешке.

Сон. Пришла к нему волчица во сне, как и в прошлый раз, когда весточку от Рады передала. Снова на кровать запрыгнула, лапами на грудь навалилась. Лизнула в лицо, и почудились ему слова: «Иди на Бронь-гору, Венрад. Там все откроется».

Теперь он ехал на ту самую Бронь-гору. Слышал про нее раньше от разных людей. Вроде стоит недалеко от тех мест, откуда Переслава родом. Ничего, гора не иголка ‒ найти можно.

Он миновал одну деревню, хотел заехать, спросить, но что-то потянуло дальше. По приметам, о которых Боягорд рассказывал, то и была деревня Бежаницы. Дальше другие будут. Где-то за ними, прямо посреди лесов и стоит эта горушка. Местные про нее всякое-разное говорят: и что не гора это, а холм, насыпанный там, где целое войско похоронено, а кто считал, что там клады зарыты, что перед битвой с врагом спрятали, да полегли все воины, и некому было сокровища откопать. Никто однако копаться в горе не решился, уж больно жуткие истории про нее в народе ходили.

Впереди показались крыши. Венрад решил дать кобылке отдых и свернул к берегу. Недалеко темнела прорубь, и к ней вели обледенелые мостки. И от проруби неспешно шла баба с коромыслом на плечах. Венрад завел лошадь на берег и повел ее в поводу. Баба, видно, услышала шум, обернулась.

‒ Здрава будь, ‒ Венрад издали поклонился. ‒ Из Кологрива я. Венрад меня зовут. Живу на подворье у купца Боягорда.

Это он выпалил махом, зная, что в здешних местах Боягорда многие знают. Баба, с красными от мороза щеками, смотрела на него, потом улыбнулась.

‒ А, это ты его обозы водишь? Знаем про тебя. Меня Виташа зовут, сестра я жены Боягорда.

Теперь он и сам увидел сходство ее с Переславой.

‒ Куда путь держишь? Зайди к нам, отдохни с дороги, ‒ предложила она.

Боягорд поблагодарил. Гостевать долго не хотел, но дорогу узнать поточнее надо бы. Они шли по деревне, Виташа впереди, с коромыслом, он позади, с лошадкой и санями. Избы стояли крепкие, с высокими крышами. За забором каждой заливался лаем пес, а то и два-три. Одна изба стояла без ограждения. Сразу было видно, что не живет никто, но однако дорога к крыльцу расчищена. Крыльцо высокое, но словно покосилось чуть. На окнах наличники резные, со знаками Сварога и Макоши… Венрад задрал голову. Сверху на них смотрел деревянный конек с острыми ушами и гривой. Он прикрыл глаза и сильно прижал руку к груди, где внезапно стало больно.

‒ Кто живет здесь? ‒ окликнул он Виташу.

‒ Да никто, ‒ ответила она, не оборачиваясь. ‒ Обчинная изба, девки посиделки устраивают. Праздники общие справляем, мужики тут споры всякие решают.

‒ А раньше? ‒ голос его предательски сорвался. ‒ Раньше кто жил?

Тут уж Виташе пришлось остановиться и повернуться. Ведра качнулись, но ни капли воды не пролилось.

‒ Раньше-то? Да, говорят, семья одна жила, но только сгинули все. Меня тогда на свете не было, мне отец рассказывал. Тогда еще по лесам шастали разбойники, много бед чинили. Напали на деревню, и от той семьи никого не осталось: кто погиб, защищаясь, а кого в полон угнали. В нашей деревне тогда тоже многих не досчитались.

‒ Так что, все сгинули, говоришь?

Виташа кивнула и снова пошла по тропке, потом резко остановилась.

‒ Так нет же! Леденица ж выжила!

‒ Кто?

‒ Да молодуха. Жена сына. Свекра и мужа ее убили, сама она в лес с дитем убежала, а вернулась уже без него, потеряла где-то.

Венрад снова схватился за грудь, там болело все сильнее. Виташа с тревогой глянула.

‒ Да что с тобой?

‒ Просто устал немного, ‒ соврал он. ‒ Где ж она сейчас. Тут ли?

‒ Да нет. На Бронь-гору ушла, к ведунье здешней, Беряше, а как та померла, так и живет там. Обряды вершит, снадобья готовит, лечит, вещает. А тебе чего, от нее надо что? Она не всех привечает. Не любит, когда к ней без спросу лезут.

‒ Как дойти туда? ‒ глухо спросил он. ‒ По реке выйду?

‒ Выйдешь, но можно и лесом, быстрее будет. По кромке леса ехать, до ручейка, там чур деревянный стоит. Мы туда ей подношения носим. К горе не суемся, боязно. Ну, а гору оттуда уже и глазом видать, не заблудишься.

Венрад от всей души поблагодарил, обошел ее, сел в сани и поехал.

Она посмотрела ему вслед, гадая, что за спешка у него, и лишь потом вспомнила, что не успела спросить про сестру, про мужа ее, про дочку их… Хотела же, как положено, гостя напоить-накормить, потом уж расспрашивать. Знала бы, что гость так быстро умчится, так сразу бы вопросами засыпала. Давно от Переси вестей не было. Все ли у них ладно? Зачем Венраду, который Боягорду побратимом стал, в такой спешке к ведунье лететь?

У Чура Венрад притормозил, вгляделся в темное лицо, рассеченное трещиной. Возле деревянного столба виднелись следы животных и птиц, видно, привыкли сюда прибегать, зная, что тут всегда есть чем угоститься. Он хотел ехать дальше, но увидел лыжный след. Он приходил к Чуру и возле него обрывался. Странно. Если от деревни шли, то Венрад бы заметил, а так выходит, что кто-то от Бронь-горы на лыжах пришел. Куда же дальше делся? Развернулся и обратно пошел по тому же самому следу? Все равно следов больше б осталось, лыжи-то еще развернуть надо.

Он тронул вожжи и кобылка пошла дальше. Он уже видел верхушку Бронь-горы и заторопился. Он не пускал мысли в голову, не думал о том, что Виташа рассказала. Постарался держать в уме лишь одно: надо найти Раду.

Вскоре перед ним встала огромная снежная шапка: Бронь-гора. Кусты у подножия, тоже в снегу, напоминали меховую опушку, и прям шапкой гора смотрелась, словно великан какой сказочный обронил. Он прислушался. Тихо здесь, даже птицы по веткам не прыгают. Следа от лыж вели к горе и шли как бы в обход. Венрад осторожно втянул носом воздух. Дымком тянет, значит, близко он к своей цели. Он нашел подходящее деревце, привязал кобылку, достал со дна саней лыжи и вскоре уже шел по чужой лыжне, надеясь, что путь не будет долгим. Если бы не эти следы, то избушку, притулившуюся к склону, можно было и не заметить. Крышу ее плотно покрывал снег, лишь откуда-то сбоку струился белый дымок: кто-то внутри разжег очаг.

Венрад остановился и долго смотрел на жилье, не решаясь сделать несколько последних шагов. Он видел деревянную дверь, сколоченную из плохо подогнанных досок, но так же видел, что кто-то укрепил ее, набил новых досточек, так, чтобы закрыть щели. Против воли он улыбнулся. Рад и дома все щели конопатила тщательно, и всегда следила, чтобы ставни плотно закрывались.

Дверь качнулась, обвалив при этом с крыши толстый пласт снега. Кто-то с другой стороны толкнул дверь, заставив распахнуться. Он заметил, что с той стороны над косяком висела шкура, чтобы холодный воздух с улицы не пускать. Но тут он посмотрел на женщину на пороге и все мысли оставили его. Она тоже его разглядывала, он видел ее блеклые, глубоко запавшие глаза, впалые щеки, плотно сжатые губы.

‒ Здрава будь, ма… ‒ его голос прервался, он хватал ртом воздух и не мог произнести ни слова.

‒ Ты Раду искать пришел? ‒ спросила она.

Венрад кивнул. Он все смотрел и не узнавал. Не помнил он лица матери, никогда не помнил. Думал, увидит и узнает, но нет. Молчит сердце, да, кажется, и у нее ничего не дрогнуло. Знать, ошибся он. Мало ли из какой деревни его мальцом украли? Но ведь он узнал избу! Резные наличники, конек на крыше… Вот тот столб на крыльце. На нем, наверное, даже зарубочки остались, каким отец его рост измерял.

Леденица откинула полог и поманила рукой. Он скинул лыжи, побил сапогом о сапог, очистить снег, и вошел.

‒ Садись, ‒ велела ведунья. Зачерпнула из котелка травяной настой, налила в кружку, протянула. ‒ Пей. Замерз?

Он осторожно отхлебнул. Замерз ли? Не мог сказать. Сейчас ничего не чувствовал, только странное что-то возле горла билось, вырваться хотело.

‒ Тебя Леденицей зовут? ‒ выдавил он все же. ‒ Знаю, ведунья ты, значит, многое ведаешь. Подскажи мою судьбу, если сможешь. Меня пятилетнего при разбойном набеге из отчего дома утащили. Попал я к нурманам, жил у них десять лет, потом сбежал и начал своей жизнью жить. По малолетству не помню и ни отца с матерью, ни имени своего, ни места, где жил. Но вот сегодня проходил мимо одного дома в той деревне, на излучине, и словно кольнуло что. На окнах наличники со знаками воды и солнышко посередке. На крыше конек, на крыльце столб стоит, я близко не подходил, но знаю, что там зарубочки должны быть, которыми мой рост замеряли. Не знаю, кто, помню лишь руки мужские, с мозолями на ладонях.

Леденица поднесла руку ко рту и прижала губы

‒ Маляткой тебя при рождении назвали, ‒ глухо произнесла она. ‒ Ты крупным родился, все еще удивлялись, как такого мое чрево выносило. Потому и назвали так, чтоб нечисть всякая обманулась.

‒ Малятка, ‒ тихо повторил он. ‒ А сейчас меня Венрадом кличут.

Леденица опустилась на колени, подползла ближе, протянула руки и стала ощупывать его лицо, залезла в бороду, провела по волосам.

‒ На отца моего ты похож. Тот такой же чернявый был, глаза как два уголька, волосы ‒ вороново крыло. Вот как кровь-то проявилась.

‒ Признаешь во мне сына? ‒ зачем-то спросил он, сам себе не веря.

Леденица вдруг улыбнулась, широко и радостно, в ее рту еще сохранилось много зубов, и он вдруг увидел ее не старухой, а вполне еще бодрой женщиной. Он сам опустился на колени, и они обнялись. Мать гладила его по спине и что-то тихо напевала.

‒ Помню, ‒ тихо произнес он, ‒ помню песню эту. Ты вечерами мне пела.

‒ Медведь ко мне вчера приходил, ‒ сказала она, ‒ знак то был, что идет ко мне сыночек мой, медвежонок.

‒ Почему медвежонок? ‒ спросил он, предательски хлюпая носом.

‒ Так тебя свекр называл, гордился, что внук такой здоровый и крепенький уродился.

Венрад рукой распахнул шубу, зипун, сунул руку за ворот, вытащил гайтан с медвежьим когтем.

‒ Вот кто мне всю жизнь в беде помогал. Медведя я себе в покровители выбрал.

Она глянула на коготь, поднялась и его тоже на лавку заставила сесть.

‒ Первой твоей игрушкой такой же коготь стал. Висел у тебя над зыбкой на веревочке. И забавка и оберег. Значит, не оставил тебя бер лесной своей милостью.

Венрад в досаде стукнул себя по коленке.

‒ А ведь говорил он мне, что надо мне идти на реку Мистна, там де судьба моя, а я не понял. Осел в Кологриве, у побратима, а сплавать по Мистне даже не подумал ни разу.

Потом они долго сидели, рассказывая друг другу свою жизнь. Пока не дошли до дел сегодняшних. Венрад рассказал про беду побратима, про Зо́рю, про зарок. Леденица выслушала.

‒ Побежала Рада сестру свою названную спасать, сын мой. Не удержала я ее, да и не очень хотела. Каждому своя судьба суждена. Как ни оберегали ее мать с отцом от той участи, а все равно она ей навстречу бежит.

Узнав, что Рада решила вернуться в Кологрив, Венрад заторопился.

‒ Надо мне ее найти. Помешать ей глупостей наделать.

‒ О! Даже я этого не смогла, а куда тебе. Все одно сделает все по-своему.

Венрад хотел уговорить ее поехать с ним в Кологрив, Леденица решительно отказалась. Попросила его подождать, накидала в огонь пахучих трав, долго смотрела в огонь, потом к Венраду повернулась.

‒ Ничего не изменишь, сын мой, Малятушка, но можно спасти то, что можно. Девка наша в Навь побежит, с Карачуном биться за сестру станет, а мы поможем той, что домой вернется. Понял ли? Тогда слушай, что делать надо.

Вскоре Венрад покинул избушку, дошел до лошадки и теперь уже погнал, как можно быстрее, спеша домой вернуться.