Сестра моя

Глава 17. Мысли разные... опасные

Три раза кряква подала голос, но Яр не спешил выйти, смотрел на девку, что стояла, склонив голову набок, словно прислушиваясь. Собаки так делают.

‒ Ладно уж, выходи, ‒ крикнула она. ‒ Я же знаю, что ты вон в тех кустах засел.

Яр вышел, усмехаясь. Не шибко ждал, что придет, не ждал, но надеялся. Отчаянная девка, так-то.

‒ Ну, что, учиться пришла?

‒ А ты думал, зачем? ‒ Рада поправила на плече лямку сумы.

Одета она была, как обычно, для охоты, но без лука, лишь с ножом на поясе. Да шапка другая, в этот раз мягкий суконный колпак с отворотами. Сума через плечо была наполнена травами, он видел торчащие листья. Рада заметила его взгляд, пояснила:

‒ Перед Купалой травы в самый сок входят, вот набрала, пока шла.

Яр поманил ее за собой, повел тропинкой до небольшой полянки.

‒ Тут сподручней будет.

Она не спорила, положила суму у дерева, скинула шапку, уставилась на меч у его пояса.

‒ Давай, ‒ в голосе нетерпение.

Он усмехнулся, нагнулся и поднял с земли деревяшку.

‒ Это что?

‒ Твой меч. ‒ Его позабавило, как она уставилась на подобие меча, вырезанное им за вчерашний вечер. ‒ Пригодилась та лопата.

Рада повертела деревяху в руках, прыснула от смеха, но тут же крепко ухватила рукоять своего оружия и направила на Яра.

‒ Ну же! Что стоишь? Мне идти скоро.

Яр заметил, что меч она держит если и не совсем правильно, то и не так, как обычно держат бабы скалку.

‒ Училась когда? ‒ Он подошел и поправил ее стойку. ‒ Вот так стой, ноги чуть согни. Да не так, слегка, чтоб качнуться могла туда-сюда.

Он встал рядом и показал как. Она кивнула, исправилась. Яр зашел сзади, осторожно взял ее руку с мечом в свою, сделал небольшой замах, слева направо, потом наоборот.

‒ Пробуй сама, ‒ он отпустил ее и отошел.

Рада послушно повторяла движения. Яр смотрел, ноздри его раздувались, он все еще чувствовал запах ее волос ‒ мед и душица. Она рубила воздух с каким-то остервенением, будто видела перед собой врага и с каждым ударом приближалась к нему все ближе и ближе.

‒ Ладно, хватит. Устанешь, не будет сил домой идти.

‒ Смотри, чтоб сам не устал. Становись, ‒ она кивком указала на место перед собой.

Яр покачал головой, но поднял с земли слегу, отломил по росту, встал в стойку. Она ударила без предупреждения, налетела коршуном, он сделал шаг назад, ушел от удара, поднырнул под ее руку, оказался за спиной, обхватил локтем за шею.

‒ Э-э-э... так нечестно! ‒ крикнула она.

‒ В бою также будешь противнику кричать?

‒ Пусти! ‒ приказала она и обернулась, когда он послушался. ‒ А ты откуда мечевой бой знаешь? У нас парни на кулачках все больше и топорами машут. Но знатно машут, иной раз и с мечом не устоять.

‒ Так училась бы на топорах, ‒ Яр усмехнулся.

‒ Еще скажи, что девке это не надобно, ‒ с угрозой предложила она.

‒ Не скажу, но удивляюсь. Вижу, что с мечом управляешься, будто раньше в руках держала.

Она помолчала, подумала, потом ответила:

‒ Отец у меня умеет, он раньше у нурманов жил, в молодости. Сейчас кметей Боягордовых учит, а меня не хочет. Просила, но ни в какую. Я тайком подсматривала, ну, и повторять пробовала.

‒ Боягорд-то тебе стрый или вуй* получается?

‒ Ни то, ни то. Они с отцом побратимы. Так что я ему никто. У меня, вообще, кроме отца никого нет. А твои где? Есть же у тебя родичи?

Яр издал звук ‒ то ли смех, то ли стон.

‒ А я как ты. Только у меня совсем никого, ни отца, ни матери. Были родичи, да сплыли, те же, что остались, лучше б живы не были, когда вернусь.

‒ А ты вернуться хочешь?

‒ Не сейчас. Вот найду свою землю, тогда посмотрим.

‒ Землю? ‒ У Рады дух захватило. ‒ Ты землю будешь искать?

‒ Да. То место, где смогу жить, сам, своим порядком, ну и товарищи мои тоже.

‒ Они у тебя молодые еще. Тоже сироты?

‒ Считай так. Я им заместо старшего брата.

Лицо у нее стало задумчивое, потом она дернула плечами и неожиданно сделала выпад. Яр успел отбить удар, отступил.

‒ Ишь ты! Исподтишка решила?

‒ А ты от супротивника сигнала ждать будешь? ‒ На лице ее заиграла язвительная улыбка. ‒ Я тебе удар должна, ‒ левой рукой она тронула кончик своего носа.

‒ Давай, ‒ Яр пошел в наступление, нанес несколько несильных ударов, заставив пятиться.

Рада прищурилась, замахнулась, потом ловко перекинула меч в левую руку и ткнула ему в бок, он успел чуть согнуться, развернуть корпус, меч не достал, Рада досадливо цыкнула, но пользуясь тем, что Яр не успел выпрямиться, поднырнула у него под рукой и правой, теперь свободной от меча, нанесла удар кулаком в нос. Несильно, по касательной, все же сработала выучка ‒ тело реагировало само, но это касание пробудило в нем ярость сражения. Он успел хватануть ее за рукав, дернул на себя, бросил слегу, перехватил ее руку с деревяшкой, она извернулась змеей, зашипела от боли в выкрученном запястье. Снова он держал ее за шею локтем, прижимая к себе спиной. Только теперь отпускать не спешил, хоть она и дергалась, грозила прибить, если не отпустит.

‒ Супротивнику тоже будешь кричать, чтоб пустил? ‒ засмеялся он ей прямо в ухо.

‒ Да пусти ж, ты, тать лесной!

‒ А вот представь, что я тать. Что делать будешь? Слезы не помогут, я злой, сильный. Конец тебе пришел, девица.

‒ Да прям!

Она ткнула его локтем в бок, он засмеялся:

‒ В битве противник твой в латах будет. От такого удара шума лишь много, а рука у тебя онемела.

‒ Если он в латах, так и я. Руке ничего не будет.

‒ Хм... ‒ Он положил подбородок прямо на ее макушку, для этого шею пришлось нагнуть. ‒ Ну и маленькая ж ты!

Она голову тоже наклонила, уклониться пыталась. Потом саданула пяткой ему по ступне, вернее хотела, но ногу-то он убрать успел, тут она и подсекла его за щиколотку.

Яр упал на спину, но из рук ее не выпустил, лишь развернул к себе лицом, увидел перед собой ее широко распахнутые глаза, перекатился, подмял под себя, распял руки на земле. Она смотрела на него все так же во все глаза и даже рот приоткрыла, то ли от удивления, а может, от страха, но молчала, пощады не просила. Он тоже молчал, завороженный тем, как в глубине ее глаз переливается зелень, от нежно травянистого до цвета темной болотной травы.

‒ Проиграла, ‒ сказал он, когда молчание затянулось, и надо было уже что-то решать: то ли целовать ее начать, то ли еще чего... Впиться бы в эти губы, прикусить до стона...

‒ Нет, ‒ коротко бросила она, глаза сузились, ноздри раздулись.

‒ А вот и да, ‒ Яр чуть приподнялся, ему казалось, что своим весом он ее сейчас в землю вдавит, так что потом откапывать придется, но не встал.

‒ Нет! ‒ Она помолчала, потом вздохнула и призналась: ‒ Да. Твоя победа. ‒ Вздохнула. ‒ Пусти. Пора мне.

Яр вскочил, подтянул ее вверх, поставил на ноги. Подобрал деревянный меч, припрятал его и слегу в траву у дерева. На Раду старался не смотреть, она отряхивалась, сметала с косы травинки и хвою, оправляла выбившуюся из-за пояса рубаху. Надо было что-то сказать, но он не знал что. Не придет, наверное, больше. Ладно. Он вздохнул, постарался, чтоб не услышала.

‒ Ой, смотри, тут колодица**, ‒ услышал он ее удивленный голос.

Рада показывала на сооружение из жердей, спрятанное меж двух осинок, за границей поляны.

‒ То моя, ‒ пояснил Яр. ‒ Зимой ловил. Сейчас зверь севернее ушел. Иногда жалею, что я не куница какая-нибудь, уже добежал бы до моря Биармского.

‒ Куница! ‒ фыркнула она. ‒ Еще соболь, скажи. Может, белая виверица***?

‒ Да хоть зайцем, ‒ усмехнулся он.

Когда она расхохоталась, он понял, что обиды не держит. И хорошо, значит, не успела понять мысли его не совсем честные.

Рада подняла шапку, натянула на голову. Ей давно надо было идти, но почему-то не хотелось. Яр открылся ей с другой стороны, и видела она его теперь иначе, не оборванцем из лесной глуши, возможно, за что-то неправедное из рода изгнанным, а кем-то более близким, пока еще не поняла кем. Перемена эта случилась даже не потому, что вот только-только валялась под ним на земле и была в полной его власти, чем он не воспользовался, а из-за признания его, скорей всего, неосторожного и тем более ценного. Значит, вот куда нацелился. Биармия! Северная страна, про которую чудеса рассказывают, что зверя там столько, что он сам к человеку выходит. И что кое-кто из охотников туда смог добраться, но путь, конечно, никому не показывает, потому что дурных нет.

В задумчивости она даже позволила ему проводить себя до камня у кромки леса.

‒ Иди, давай, ‒ она махнула. ‒ Не смотри, мне переодеться надо.

‒ Завтра придешь?

Рада помотала головой.

‒ Купала же! Праздник. Совсем вы тут в лесу одичали. Иди!

Без лишних слов он повернулся и скрылся в кустах.

Рада долго всматривалась ‒ ушел, нет? Потом медленно переоделась, постанывая от боли в боках, наверняка утром обнаружится там немало синяков. Ныла натруженная мечом кисть, но еще более чувствительным стали места, где кожи касались его пальцы. Тело помнило тяжесть мужского тела на нем, как лежала распластанная, как жаром обдало всю от макушки до самых пяточек. Хорошо, хоть не заметил. Да и что с него взять ‒ мужчины такие вещи иначе чувствуют. Умилка с другими бабами в поварне меж собой всякого рассказывали, и про это тоже. Они с Зо́рей сидели в уголке, прыскали в ладошки, краснели, пихали друг друга в бока от смущения, но не уходили. Интересно ведь.

Рада поднесла тыльную часть ладони к щеке, ей показалось, что на ней еще остался его запах, и пока шла домой, через перелесок и полем, душа и ум ее жили в ладу, ровно до того, как показался высокий скат терема на дворе Боягорда. Дом, переставший быть домом. Еще раньше она думала, что дело в тетке Переславе, та злобненька, оттого и дому плохо. Сейчас же мысль пришла ‒ вдруг темное в душе Переславы не от нее самой, а от того, что в доме поселилось, оно слабые души в навь тянет, внушает неправедное. Выходит, давно уже в доме нехорошо, а она и не замечала, а может, не хотела замечать. Всегда ж проще голову под крыло спрятать, как птицы делают, и не видеть того, что не хочется.

Дома она выложила на стол травы. Собрала в кучки, что куда. Эти на печь сушить, эти в пучки по углам развесить, эти в мешочки, да в укладки, для запаха и защиты от червя. Пока хлопотала, поспела на печи каша. Домовик получил свою долю, из угла донеслось что-то вроде мяуканья. Рада усмехнулась. Домовиков обычно на ночь кормят, но у Рады он был избалован, вон как Зо́ря почти. Вспомнив ее, мысли вновь вернулись к нехорошему, тревожному. Теперь она уже сомневалась, видела ли то, что видела. От жары Зо́ря сомлела, а ей показалось в дыму да пару, что вырос у нее на груди игольчатый ледяной цветок. Увидеть бы Зорьку, поговорить, в глаза поглядеть, убедиться, что все страхи пустое. Но идти к ней боязно, не хотелось мать ее там встретить, вчера Переслава чуть не зашибла ее, спина-то до сих пор помнит.

Накануне праздника все баню топят, омываются, чтоб к Купальскому огню чистыми прийти. Зо́ря по любому пойдет, обычай соблюсти, даже если мыться не станет после вчерашнего, а вот потом Рада с ней и перемолвится. Повеселев от того, что решение найдено, Рада села за поясок, теперь ей хотелось скорее доделать, теперь знала для кого.

Как и думала, удалось Зо́рю подловить, когда та из бани вышла, распаренная, в чистой рубахе, из-под льняного плата по спине волосы мокрые струятся. Рада коротко свистнула, Зо́ря обернулась, увидела, побежала мелко ногами перебирая. Рада утащила ее за угол овина.

‒ Как ты, сестрица? ‒ Рада не спешила обниматься, держала ее за плечи, рассматривала. В глаза глядела, не мелькнет ли в них что нездешнее, чуждое.

‒ Не знаю, ‒ призналась Зо́ря, ‒ очень странно. То весело, то грустно. То плакать хочется, то петь, танцевать. Устала. ‒ Она прижала кулачок к груди. ‒ Болит все.

‒ У меня тоже болит, ‒ Рада, наконец, обняла ее. ‒ Спина. Как мать твоя по ней ушатом съездила, так и болит.

‒ Ой, ‒ Зо́ря качнула головой, ‒ ты хоть не слышишь ее стенаний, а мне с утра до вечера слушать приходится. Скорей бы уж наши батюшки вернулись. При отце мать тихонько себя ведет.

‒ Да, скорей бы. Соскучилась я. Может, завтра приедут? Как раз на праздник.

‒ Хорошо бы. На берегу уже видела, столы ставят, бревно принесли живо-огонь**** добывать. Чучело Купалы завтра делать пойдешь? В прошлом годе так смешно было. Милорада, женка Устяши, такую моркву принесла, что все со смеха валялись. Помнишь?

Рада усмехнулась, вспомнив огромную морковину, приделанную к соломенному чучелу Купалы на месте детородного уда. День завтра обещал быть длинным, да он таковым и был. Купальский день ‒ самый длинный в году, ночь коротка. Утром молодухи пойдут нагишом в росу садиться, чтоб дитя зачать скорее, девки лицо умывать ‒ от прыщей избавляться. Бабы, что поумнее, росу соберут в скляночки, для заговоров и наговоров на здоровье и деторождение лучшее средство. Днем будут угощение на столы собирать, чучело мастерить, мужики столбы ставить с навершником-колесом, пропитанным дегтем. С утра до утра огонь и вода праздновать единение будут. Как костры зажгут, так хоровод заведут, потом через костры прыгать начнут, потом в реку полезут. Купальский огонь и купальская вода даже смерть отодвинуть могут. Найдутся и те, кто в лес пойдут, папоротников цвет искать и нечисти не испугается. Ведь в эту ночь грань миров исчезает, навьи духи свободно по земле ходят. Рада застыла. Если они тут свободно ходят, значит, и людям к ним можно?

Зо́ря погладила ее по щеке.

‒ Вот опять ты задумалась, сестра. Пора мне. Матушка сейчас выйдет, я нарочно раньше всех помылась, не парилась даже, знала, что ты ждать будешь, да и немоготно мне в такой жаре, дышать нечем и голова кружится. Завтра на Купалиях наговоримся, расскажешь мне, кто твои мысли так сильно занял.

Она улыбнулась, поцеловала Раду в щеку и убежала.

***

Переслава лежала на банном по́лке, длинные русые волосы мокрой змеей свились вокруг головы. Где-то внизу Умила поддала воды в раскаленный зев печки. Пар мягко коснулся обнаженного тела, погладил по спине, а потом по спине прошелся веник, обдав жаром. Хорошо-то как! Умила хлестала ее от макушки до пяток, хлестала так, что Переславе казалось в отместку за вчерашнее. Ничего, пусть знает свое место. Слишком воли взяла, раз решила, что она в этом доме не просто холопка. Пусть бьет, думает ей больно делает? Нет, боль ‒ это иное. Боль ‒ это когда сердце на кусочки режут, а никто не видит, и сказать некому. Она приподнялась, рукой показала Умиле ‒ хватит. Села, ноги вниз свесила, лицо руками огладила, прошлась по груди, бокам. Как бы ей хотелось, чтоб и душу так же вот распарить да омыть можно было. Чтоб смыло все тяжелое, нерадостное.

Умила стояла перед ней с веником, ждала, что хозяйка прикажет. Видела, Переслава, что разглядывает ее холопка, водит по телу глазами.

‒ Что смотришь?

‒ Ай, и хороша ты, хозяюшка, ‒ пробормотала Умила, ‒ как девка прям. И не скажешь, что ребеночка выносила.

Похвала заставила нахмуриться. Вроде и польстила, а все кажется, что укором сказано. Выносила, да одного всего. Умила троих родила, все уже выросли, кто куда разбежался. Раз за разом сыновей рожала, может, и больше бы родила, если б Макошь послала. И чего бы не родить, вон бедра широкие, груди как кочаны капустные. Переславе восемнадцать было, как она за Боягорда вышла, Умила старше была годков на десяток, тогда разница не так заметна была, сейчас же Умила ей по виду и в матери годится. Только с матерью Переславе никогда поговорить по душам не хотелось, а вот с холопкой всегда общий язык находила. Боягорд уже лет пять как из стряпух ее ключницей сделал за верность и расторопность. Вчерашняя угроза продать ее в робы на южных базарах просто угроза, нет у нее такой власти. А что есть-то? Одна лишь дочь, да подарки мужнины. Одна она на всем белом свете, хоть и при живых родичах.

‒ Что ты, матушка? ‒ всполошилась Умила, видя, как по щеке Переславы катятся слезы. ‒ Да что случилось?

Переслава протянул к ней руки.

‒ Прости ты меня, ради дня Купальского! За вчерашнее, за слова грубые. Не в себе была, испугалась сильно.

В ответ Умила разрыдалась только сейчас поняв, как обидели ее вчерашние пощечины, а вовсе не угрозы хозяйки ‒ продать-то ее хозяин не даст, да и сыновья давно предлагали ей выкупиться. Она все не решалась, привыкла к дому, к людям, к спаленке своей, хоть и небольшой, но давно обжитой. Здесь ей и почет от челяди, и от хозяев зла не видела, чтоб такого уж совсем невмочного. У сыновей же с невестками придется уживаться, притираться. Нет, такая уж у нее судьба, видать ‒ за чужим добром приглядывать.

‒ Да я ж понимаю, ‒ Умила утирала слезы, ‒ сама мать. Зоренька-то такая красавица, слов нет. Вон как за последний годочек расцвела, грудь рубаху распирает…

‒ Вот и норовят ее сглазить, особенно девка эта. Ох, Умила, чует мое сердце, погубит она Зореньку. Ты уж обещание сдержи, честно Боягорду расскажи, что в бане видела.

Умила еще раз всхлипнула и замолкла. Ох, тяжкий выбор ей предстоит. Рада ж не злая совсем, наоборот, веселая, до помощи всякой охочая, работящая. При ней Зоренька и правда другой становилась: работы не чуралась домашней, девичей, и слез и капризов меньше стало. Другая мать радовалась бы такому, ан нет.

Переслава встала, пересела на лавку у стены, взяла мыльный корень, Умила поливала ей горячей водой из ковша, Переслава терла белое тело мешочком с пахучими травами, опять жалея, что нельзя так же просто от мыслей избавиться, как от грязи на теле.

Потом Умила сама намылилась, окатилась. Вышли в предбанник, в простыни закутанные, распаренные. Переслава на лавку прилегла, за квасом потянулась. Холодненький, и сразу сон недавний вспомнился, а вслед за ним и лед на полу, и Зоренькины стылые руки. Нет, не думать. Она помотала головой. Нет. Во всем девка виновата, она проклятая. Сразу как появилась, над Зо́рей власть взяла, волю свою навязала. У них даже крови в один день начались. Умила сказала, она ж рубахи застирывала. Надо дочь замуж скорее выдать, уедет в другую семью, туда лешачке ходу не будет, а если Переслава не сплошает, то ее к тому времени и вовсе не будет. Нигде.

_______________________________

*Вуй ‒ дядя по матери, стрый ‒ дядя по отцу

**Колодица ‒ ловушка из жердей для отлова куньих

***Виверица - горностай

****Живо-огонь - огонь на Купалии добывали трением