Сестра моя

Глава 31. Темная Навь

Необычная тишина стояла эти дни на купеческом подворье. Сам Боягорд днями пропадал в лавках или на складах, проверял товары, рядился с другими купцами, обсуждал скорый отъезд обозов. Домашние его тихие ходили. Переслава Зорю отпаивала травами, которая нет-нет да и покашливала. Лечила дочь, а сама вещи собирала. Придирчиво. Что пригодится, что нет, что можно с собой забрать, что оставить придется. Так же и Зорины сундуки перебирала. Приданое у дочери богатое, не стыдно и в дом князя войти, правда, все больше сомнения ее терзали: а верно ли княжич вернется за невестой своей? Как бы не была в ней сильна обида на мужа, но прежде всего до счастье дочери думала.

Знала она непостоянство молодых сердец. Не забудет ли за долгую зиму деву, которой обещался? Пробовала с Зорей про это говорить, но та лишь улыбалась робко и все прижимала к груди старую свою варежку, детскую, с вышитой красногрудой птичкой, вторая где-то уж давно потерялась. Уехала бы Переслава давно, и дочь увезла, если б точно знала, что не приедет в Кологрив княжич из Светлозерска. Зоря же вовсе о том не думала, непривычно тиха была, молчалива. Переслава списывала все на ужас ею пережитый, надеялась, оправится и вновь собой прежней станет. Лишь бы приехал тот, что сумел сердце ей разбередить.

Венрад тоже в путь собирался, но не с обозами, а вообще.

‒ Ухожу я, ‒ сказал он ей прямо, когда она спросила. ‒ Нашел я мать свою, давно мной потерянную. Если не захочет со мной жить, все равно где-то рядом дом построю, не оставлю ее одну. Лес и река прокормят.

Переслава уставилась с интересом. После того, как Венрад дочь ее домой привез, а после рассказал, что случилось, она на многое другими глазами посмотрела. Осознала, что никакой он не пришлый дикарь, не лешак, а человек, своим словам знающий цену, и что душа у него, пожалуй, больше чем у всех, кого она знала.

Венрад увидел в ее глазах немой вопрос, пояснил:

‒ Ведунья с Бронь-горы, Леденица, вот кто моя матушка. Случай помог найти, а может, и нет. Искал дочь свою, а нашел мать. Не хочет она Бронь-гору оставлять, вот и думаю к ней уйти. Построю себе тоже избушку неподалеку.

Переслава руками щеки сжала, попросила рассказать подробнее. Не надеялась, но Венрад охотно поделился. Она слушала и улыбалась, сама того не замечая. Вообще, после того, как она в себе самой и дочери ледяной цветок растопила, стало ей легче и дышать и на мир смотреть. На одно лишь глаза не смотрели: на мужа. Она тронула его за руку.

‒ Слушай, Венрад, зачем же тебе в лесу жить? В наших Бежаницах места на один дом с лихвой хватит. Отца попрошу, помогут избу сложить. А вообще, в Затоничах, где Леденица и семья ее жила, и дом ваш остался. Ты погоди, не отказывайся сразу. Знаю, ты человек нелюдимый, но и вовсе одному негоже быть. И с матерью сможешь видеться, а может, и она чаще к людям выходить станет. Нет ведь повода у нее теперь весь белый свет не любить. А еще… еще просьба у меня к тебе будет. Как поедешь к Леденице, так и меня с собой возьмешь, домой я хочу вернуться. В отчий дом. Неважно, что люди говорить станут, пусть думают, что муж меня выгнал, пусть. Но жить в этом доме не моготно больше. Если б не Зоря, давно уехала. Но ждет она суженного. Обещался, говорит, после Велесовых святок вернуться. Как думаешь, сдержит слово?

Венрад ложных надежд давать не хотел, промолчал, Переслава вздохнула. В это время в горницу, где они разговаривали, Зоря вбежала.

‒ Матушка! Там за тыном люди! Конные! ‒ Ее глаза лихорадочно блестели. ‒ Приехал, приехал… ‒ зашептала она.

‒ Приехал, так иди оденься, ‒ строго велела Переслава, а у самой сердце забилось. Неужто?

Венрад от всей этой суматохи к себе в избу ушел. Не его это дело, женихов встречать. Раде его уже никаких не дождаться. В доме было топлено. Умила своих слов не забывала, приходила и дом его старалась держать в порядке. Домовой только вечно жаловался, возился за печкой, по ночам пищал жалобно. Скучал по хозяюшке, по Раде. Венрад тоже скучал. Но и терзался тоже. Понимал, что поступил по совести. На Раду уговор у Карачуна с Боягордом был, да и она сама свой выбор сделала, а все равно думал порой, что мог остановить, не дать ей себя в жертву принести.

В дверь стукнули, затем распахнули. Венрад навстречу гостю встал. Яромир обшарил глазами углы.

‒ Значит, правда? ‒ хрипло спросил он.

Венрад молча пригласил сесть. Разговор долгим будет. Пока слушал, как Яромир рвался сердцем в Кологрив и Ратимира уговорил поспешить, достал кувшин с квасом и остатки пирога, на стол выставил. Гостя хоть чем, но попотчевать надо. Потом сам рассказал, что у них тут случилось. Про зарок, про печать на руке, про то, как Рада в Навь кинулась, сестру спасая. Яромир бледный сидел, потом, наоборот, бросилась кровь в голову, запылали алым щеки.

‒ Не может мое сердце этого принять, ‒ объявил он. ‒ Как хочешь, но пойду ее искать.

Венрад подивился его горячности, но знал, что это от молодости и от бурления в крови.

‒ Где ж ты найдешь, коли в Навь ее забрали, да не абы кто, а сам Хозяин? Нет, милый, смирись с тем, что не увидишь ее больше.

‒ Ты, вижу, тоже смирился? ‒ зло крикнул Яр.

‒ А что мне остается? ‒ принял упрек Венрад.

Выбежал княжич на двор, хлопнув дверью, но вскоре вернулся.

‒ Мать твоя, про которую ты говорил, ведунья же? Она Раду всему учила, она ей в Навь помогла попасть? Пусть и меня туда отведет, ‒ заявил он.

Так сказал, что понял Венрад: этот не отступится. Что ж, знать, пора и ему со двора ехать.

В путь тронулись немедленно. Венрад взял своего конька из конюшни, и отправились. Переславе не стал говорить, чтоб не задерживала их. Тем более, что она жениха дочери сейчас привечала. Хоть у кого-то счастье в этом доме будет.

***

К избушке Леденицы они приехали поздно вечером. Ты вышла на порог, окинула их взглядом.

‒ Ох, сыночек мой, куда ж я вас размещу? Ты и один-то в моей землянке еле помещаешься, а уж двоим и вовсе тесно.

Яромир соскочил с коня, поклонился, представился.

‒ Не надо меня в дом вести, веди на Бронь-гору! Пойду в Навь за невестой своей.

Леденица прислонилась к косяку и руки вверх воздела.

‒ Ох ты ж, какой! Думаешь, в Навь сходить, что грибов в бору набрать? Отвести-то могу, да не пустят тебя.

‒ А я попробую! ‒ не сдавался Яр. ‒ Веди!

Леденица посторонилась, пропуская его в дом. Он кинул взгляд на гору и замешкался.

‒ Иди-иди, или ты думал, что на Бронь-гору ногами ходят? ‒ она усмехнулась, на сына глянула и глазами велела ждать.

Венрад и ждал, долго ждал, уж подмерзать начал. Но вот отворилась дверь, выпустила Яра и Леденицу. По его почти мертвому лицу, стало ясно: не вышло ничего. Права мать ‒ не пустила его Навь.

‒ Должен быть иной путь! ‒ горячился княжич. ‒ Неужто только так и можно в Навь попасть?

‒ Путей много, особенно в это время, вот сейчас Водокресные дни начались. Вода целебные свойства обретает, миры Яви и Нави близки стали, как никогда, приходят души предков на землю, с родными повидаться, но и злые навьи тоже по земле сейчас бродят, так что беречься сейчас особо надо. А ты вон в Навь захотел, на то особые силы и уменья нужны…

Яр уже не слушал, вспоминал, что ему про Водокрес известно. Точно, все готовились эти дни праздновать, предков поминать, Богов славить.

‒ А где ты воду берешь, матушка-ведунья? ‒ спросил он.

Леденица показала рукой за гору.

‒ Вон там от Мистны протока идет, Русальей ее называют, вон там у меня прорубь есть…

Он проследил за ее рукой, увидел тропку, что в обход горы шла, и бросился по ней. Леденица лишь руками всплеснула и следом побежала. Да где уж старому за молодым угнаться? Не успела, и Венрад не успел.

Увидели лишь, как Яромир всего лишь на мгновение на краю проруби задержался, но тут же прыгнул в нее, только брызги во все стороны полетели.

Пока добежали, лишь соболью шапку на поверхности увидели.

‒ Да, шальной парень! Раде под стать, ‒ вздохнула Леденица. ‒ Идем, сын, буду думу думать, а тебе согреться надо.

‒ Может, еще спасти можно? ‒ Венрад все вглядывался в темную воду, но ни пузырьков не увидел, ни тени какой. Готов был и в воду кинуться.

‒ Ушел парень, ‒ Леденица потянул его прочь и тихо пробормотала: ‒ Все ж пустила его Навь…

***

Яромир очнулся на земле, пошарил руками, приподнялся. Последнее, что помнил, как холодная вода все тело сковала, как легкие воздуха просили, как ломило грудь от боли и невозможности сделать вдох. Как хлынула вода в рот, когда он все же не выдержал и кричать пытался.

Он встал, осмотрел себя. Все на месте, только шапки нет. Но да что по ней горевать, когда тут и головы лишиться можно. Вокруг росли деревья, кочки пушились мхом и красными бусинами ягод. На земле виднелась еле заметная тропка, и он по ней двинулся и вскоре вышел к реке. Воды почти не видно было за стеной камышей. Их метелки качались и, казалось, пели какую-то песню. Он прислушался, да нет, то женский голос поет. Ему почудилось, то Рады голос. Он помчался на звук, увидел спину женщины в белом одеянии, бросился к ней.

‒ Рада!

Она обернулась, в глазах блеснуло что-то знакомое. О, как она была похожа: лицом, фигурой, волосами, голосом.

‒ Вот ты какой, ‒ она протянула ему руку, но не коснулась, даже отошла на шаг. ‒ Нет тут Рады твоей. Оляна я, мать ее. Дочь моя в ледовом плену, но, вижу, тебя не пугает с самим Хозяином Нави схватиться. Идем.

Она повела его вдоль берега, велела:

‒ Найди себе лодку.

Яр покрутил головой, не понял, где искать-то? Один камыш и только.

‒ Была ж у тебя лодочка в детстве? ‒ подсказала Оляна.

Яр тут же вспомнил, что и правда была у него лодочка, и тут же ее в кустах увидел. Забрался в нее осторожно, хотел Оляне помочь, но она невесомым облачком сама в лодку сошла.

Далее поплыли по Забыть-реке, так она ее назвала, и велела просто плыть куда сам захочет.

Весло Яра зацепилось за что-то, он пригляделся, а то человек какой-то, пригляделся и себя узнал, только младше возрастом. Вспомнил, как в ночи убегал от убийц, что его стрый подослал, как собрал в лесу мальчишек, кто жив остался, и за собой увел.

‒ Забери сей страх в лодку, ‒ сказала Оляна, ‒ пусть не мучает тебя больше, и лишь памятью одной останется.

Далее еще одного себя встретил, уже постарше. Гнев это его был, гнев и жажда мести тем, кто мать со свету сжил и его отчего дома лишил.

И его Оляна велела в лодку забрать.

‒ Что ж, мне простить врагов своих надо? ‒ глухо спросил он.

‒ Не простить, но гнев свой отпустить, так же как и ненависть. Знаешь ли, что Темная Навь ненавистью питается и лишь крепче делается? Те, кто в нее в гневе или со злом в душе приходят, как раз и пропадают навсегда, становятся злобными Навьями, что ищут чьей крови напиться.

Долго думал Яр, представлял, как меч его грудь брата отца пронзает, как его кровь на пол в княжьих хоромах брызжет, и как он сам, торжествуя, крушит и бьет всех подряд. Нет там невиновных! Все в злодействе участие принимали, а кто не принимал, тот молчанием своим злодея поощрял. Подумал и понял, что не душит больше гнев. Что при имени Хвалислава не стискиваются кулаки и не скрипят зубы. Вот уже берег показался, но тут еще кто-то за лодку зацепился, еще одна печаль. Что матушку не уберег, не простился, не было его рядом, когда к ней смерть подступила. Слеза скатилась с его щеки. Оляна показала на берег ‒ туда грести надо.

Приткнулась лодка, Яромир вынул из лодочки страх, гнев, сожаление, потом смотрел, как идут они по траве и все меньше и меньше делаются.

‒ Теперь куда? ‒ спросил он в надежде.

‒ Теперь в Темную Навь попасть надо, тебя туда другая отведет.

Яр обернулся и увидел мать, такой, какой помнил. Печальной от смерти отца, но здоровой пока еще.

‒ Жаль, что обнять тебя не могу, ‒ сказала она, протягивая руки. ‒ Силы это у тебя отнимет, а тебе они еще пригодятся. Спасибо, что помнишь меня все годы. Не печалься обо мне, а уж я о тебе и всем роде твоем позабочусь.

Она пошла по траве, он за ней, глядя ей в спину. Да неужто он мать свою встретил? Может, он спит все еще у ведуньи в избе, опоенный ее горьким отваром?

Пришли они к черному камню.

‒ Вот тут проход туда, где любимая твоя. Помочь открыть его не могу, нет у меня таких сил. Сам реши как. Только помни, как вернешься, надо камнем сим проход закрыть. Понял ли? Уж много лет тут лазейка Навья открыта, непорядок это.

‒ Если вернусь, то сделаю, ‒ усмехнулся он, а мать пропала.

Что ж, Яр постоял, потопал ногой в выемку, где, как мать уверяла, проход должен быть. Вспомнил, как Леденица объясняла, как на Бронь-гору подняться и как в лаз протиснуться ‒ единственно лишь силой желания.

Он закрыл глаза. Представил Раду, какой запомнил в последний день. Ее волосы, золотом на солнце блестящие и лазоревое платье, в котором ее глаза еще больше зеленью отливали.

‒ Иду к тебе, любая моя. Где б ни была, найду. Жди.

Ноги его начали погружаться в землю, он волей подавил страх, остался стоять и ждал, пока его медленно, очень медленно всасывало вниз. Он еще подумал, что может задохнуться, когда с головой в землю уйдет. Но нет, не успел. Его выкинуло из тесного лаза, за короткий миг полета, он даже ощутить ничего не успел, как уже с головой ушел в снег. Выкарабкался, отряхнулся. Словно опять в Кологрив вернулся. Снежные поля кругом, лес, темный, дремучий, небо без единого проблеска солнышка.

Он пошел, туда, где вроде как след от чьих-то ног остался. Шел, пока не увидел в просвете высокий терем на поляне и понял, что добрался. Остановился у дерева, подержался за ствол. Сердце колотилось бешено. Холода он давно не чувствовал, а вот сейчас всего ознобом пробрало. Затряслись плечи, застучали зубы. Хорош же из него победитель Карачуна выйдет. Сомнения обуяли его, но он справился. Все рано ничего не исправить. Он уже здесь, или он Раду спасет, или замерзнет и останется здесь лежать, вот под этой елочкой. Яр усмехнулся застывшими губами и сделал решительный шаг на поляну.