Шестой прокуратор Иудеи

Утро наступившей пятницы началось спокойно. Никаких волнений или недовольств в городе не было. Всё шло своим чередом, ничего не изменилось в обыденной жизни Иерусалима. Один из моих легионеров, как обычно, дождавшись меня после окончания завтрака, доложил:

– Игемон, охрана дворца усилена. Около Храма собралось много паломников, ведут себя миролюбиво, никаких попыток бунта не наблюдается, каких-либо призывов против власти в толпе не слышится. Возле дома первосвященника стоит большая орда всякого сброда и ждёт оглашения приговора.

– Спасибо, Марк! – поблагодарил я своего центуриона. Мне уже было пора ехать в крепость. Моя жена, ещё раз напомнив о своей просьбе благосклонно отнестись к задержанному проповеднику, отправилась по своим делам. Вокруг как всегда было тихо и спокойно. Время шло, но никто не сообщил, что пленник хочет встретиться со мной. Ведь я предлагал ему бежать. А кто, собственно говоря, должен был прийти, не сам же узник, который находился в тюрьме? От кого я ждал весточку? Даже мне самому было сложно ответить на этот вопрос.

«Значит молодая галилеянка не смогла уговорить своего наречённого бежать. Что ж, стало быть, он решил умереть, согласившись предстать перед судом Синедриона! А уж первосвященник-то приложит все силы, дабы постараться не выпустить свою жертву. Ладно, это вполне осознанный выбор. От моей помощи Назорей, стало быть, отказался. Глупость то его или нет, не мне судить», – с некоторой досадой думал я про себя, выезжая за ворота дворца.

На улицах Иерусалима, несмотря на раннее время, было довольно многолюдно. Город уже жил предчувствиями и радостями большого праздника, наступление которого ожидалось на следующий день. В крепость Антония, где было оборудовано моё судейское место, я прибыл в сопровождении небольшого конного отряда, помня о настоятельном наказе, который дала на прощание моя жена. Мы ещё не успели спешиться, как ко мне подошёл гонец от первосвященника и протянул толстый свиток пергамента.

– Что там? – спросил мой помощник.

– Протоколы допросов обвиняемых, свидетельские показания и приговоры, вынесенные Синедрионом, – ответил тот, слегка поклонившись.

Центурион Савл передал мне все бумаги. Я развернул свитки и быстро пробежал документы глазами. Показания первых трёх подсудимых были мне совершенно не интересны. Наконец, я нашёл то, что искал. Чётким почерком почти в самом конце пергамента были написаны подробные и конкретные обвинения того, кто звался Иисусом из Назарета. Вот именно эти показания я прочёл более внимательно.

«Мы нашли, – было написано в бумагах, присланных от главного жреца Иерусалима – что Он развращает народ наш и запрещает давать подать кесарю, называя Себя Христом Царём. Он возмущает народ, уча по всей Иудее, начиная от Галилеи до сего места».

Далее читать уже не имело смысла, ибо я прекрасно понял дьявольский план Каиафы возложить всю ответственность за смерть проповедника на мои плечи.

«Ох, и хитёр же ты, хитёр первосвященник Каиафа! Надо отдать должное твоей изворотливости и лукавости, враг мой! Ведь как ловко всё провернул! Вначале добился от меня полной свободы действий, а затем, когда пришло время делать самую грязную работу, решил взвалить её на мои плечи! Ладно, Иосиф, посмотрим, как ты будешь себя вести, когда я воспользуюсь своим правом прокуратора помиловать любого человека, приговорённого к смерти?» – пришла мне в голову удачная мысль, которую теперь следовало незамедлительно претворить в жизнь. Разве мог я в тот момент подумать, что этот коварный жрец, поднаторевший в многочисленных интригах, обведёт меня вокруг пальца.

– Игемон, осуждённых привели! – доложил тем временем стражник. Я оторвался от бумаг и повернул голову в сторону легионера. Рядом с ним, немного позади, стояли три человека в лохмотьях.

– Да, этих троих можете забрать. Они повинны в насилии и убийствах. Их приговор утверждён! – сказал я.

– Пощади, игемон! Пощади, повелитель! – громко, истошными голосами возопили осужденные, которых легионеры, избивая тупыми концами копий, погнали вниз по Мостовой, дабы вытолкать вон со двора и отправить в подземелье крепости.

– Но, мне не понятны вина и поступки одного из обвиняемых по имени Иисус. А ведь его так же хотят осудить на смерть. Я не вижу в делах сего проповедника преступления против Рима! Да, к тому же, обвиняемый толком ничего не ответил! Вопросов ему совсем не задавали, не допрашивали, а ведь обвинения против него весьма серьёзные. Так за что же его осудили на смерть? – строго спросил я слугу Каиафы. Тот всё ещё находился в крепости, по-видимому, ожидая мой ответ, дабы первым привезти радостную весть своему хозяину, если бы я утвердил приговор сразу всем осуждённым. Но мой неожиданный вопрос смутил слугу, а потому он ничего не ответил и только пожал плечами.

– Хорошо! А почему тогда сам первосвященник и члены Синедриона не прибыли ко мне? – вновь спросил я слугу. У того вдруг удивлённо поползли вверх брови, будто он услышал от меня нечто оскорбительное.

– Игемон! Первосвященник и члены Синедриона не могут прибыть сюда. По нашим законам и обычаям они не имеют права войти в крепость и прийти на Мостовую, дабы не оскверниться бы перед святой пасхой. Даже под страхом смерти никто не принудит нас нарушить сей обет. Первосвященник и члены Высшего совета просят тебя, прокуратор, прибыть к ним, – ответил слуга Каиафы.

Я спокойно слушал его и подумать в тот миг не мог, что отказ первосвященника прибыть в крепость всего лишь очередной шаг хитрого жреца вовлечь меня в свои интриги и моими руками разрешить внутренние проблемы иудейского священства.

«Хорошо, спорить не буду, сам посещу этих книжных червей, если они так сильно просят. Зачем лишний раз ругаться из-за таких мелочей?» – подумал я и, ничего не подозревая о подготовленной ловушке, подал знак, чтобы ко мне подвёли коня.

Путь от крепости Антония до дома Каиафы не занял много времени. Но я со своими воинами прибыл именно в тот момент, когда свидетели, дав свои запутанные и противоречивые показания, разошлись, и в зале заседаний Синедриона уже почти никого не было, кроме первосвященника и членов Высшего совета. Каиафа успел всё предусмотреть и подготовить, ибо хитростью обладал безмерной. При моём появлении он встал и лёгким поклоном поприветствовал меня. Я также в ответ кивнул ему и поднял правую руку.

– Игемон! Суд состоялся! Преступник полностью изобличён, а потому мы признали его вину. Все свидетели, что выступили на процессе, так же говорили против него. Он же или молчал, или святотатствовал и богохульствовал в словах своих, противных и мерзких. Мы приговорили самозванного пророка к смерти через распятие на кресте, – торжественно произнёс свою речь первосвященник.

Понять главного жреца можно было, ведь он считал себя победителем. Но меня, однако, его тон раздражал и нервировал, ибо в тот момент я не чувствовал себя проигравшим в схватке со святошами.

– Конечно, к смерти! – захотелось мне тогда посмеяться над фарсом, устроенным Каиафой специально для римского прокуратора, – а другого приговора вы и не выносите. От вас есть только один путь – на побитие камнями. Мне ли не знать ваших законов? Ну, а про свидетелей и говорить нечего, подготовили всех загодя!

По существу судьба приговорённого к смерти проповедника не особенно интересовала и волновала меня: одним иудеем больше, одним меньше – какая разница? Над этим вопросом я как-то серьёзно никогда не задумывался. Обычное желание позлить священников, доказать им своё превосходство, да выполнить просьбу своей жены – вот собственно говоря и все мотивы, что руководили мною в той борьбе с первосвященником Каиафой и его тестем.

– Особой вины за вашим подсудимым нет, но его бичевали, дабы он поменьше болтал, да учтивее относился бы к власти. Думаю, сего наказания вполне достаточно? – наивно полагая, что таким образом вопрос с Назореем будет решён, а сам проповедник отпущен, я ожидал положительного ответа от Каиафы. Однако тот, переглянувшись со своим тестем, довольно усмехнулся и сказал:

– Мы уже не раз говорили, что у нас есть Закон, и по этому Закону самозванец должен умереть, ибо он объявил себя посланцем Бога!

Я был готов к тому, что первосвященник сразу не согласится с моим предложением освободить проповедника, а поэтому и предпринял со своей стороны довольно хитрый шаг, дабы загнать жреца в тупик.

– А что же Антипа? Тетрарх ведь должен разобрать вашу жалобу и утвердить приговор? Насколько мне известно, проповедник родом из Галилеи, или я ошибаюсь? Значит, тогда он поданный тетрарха Антипы? – прозвучал заранее подготовленный мною вопрос. Его подсказал мне Савл, когда мы с ним обсуждали, как я должен вести себя в этом сложном и запутанном деле, дабы не попасть впросак. Мой верный помощник, будучи сам по происхождению иудеем, прекрасно разбирался в хитросплетениях местных законов, а потому и консультировал меня накануне поездки в Синедрион в течение целого часа, рассказывая тонкости нравов и обычаев своих соплеменников.

Однако первосвященника смутить было крайне трудно. Он только самодовольно ухмыльнулся, услышав этот мой вопрос, будто ждал именно его. Видимо, Каиафа приготовился к такому повороту в разговоре со мной, а поэтому даже излишне быстро бросил в ответ:

– Тетрарх Галилеи не стал вмешиваться в решение Синедриона! Он передал нам, что не в праве утверждать смертный приговор, ибо это прерогатива прокуратора Иудеи!

– Ну, что ж, хорошо! Пусть так и будет! – я сделал вид, что согласился с приговором и собираюсь уходить, чем, по-моему, даже немного озадачил книжников, приведя их сначала в лёгкое изумление, а потом в восторг своим, как им показалось, быстрым согласием и одобрением их беззакония. Однако жрецам ещё рано было торжествовать. Не дойдя пары шагов до дверей, я вдруг резко развернулся на месте и, не торопясь, проговорил: – Да, совсем чуть не забыл сказать! Ведь, как римский прокуратор, я имею право в праздник пасхи помиловать одного осуждённого. Мне не хотелось бы нарушать эту добрую традицию.

Лица сидевших в зале членов Синедриона буквально окаменели, когда они услышали моё пожелание воспользоваться правом помилования. Казалось, что своим неожиданным поступком я навёл панику в рядах священников из Высшего совета, только Иосиф Каиафа был спокоен и невозмутим как никогда. Ни один мускул не дрогнул на его строгом лице. За много лет своей службы в Храме, он давно забыл о том, что такое смущение, к тому же первосвященник хорошо и основательно подготовился к встрече со мной.