Шестой прокуратор Иудеи

– Конечно, игемон! – безмятежно улыбаясь, совершенно спокойно и даже излишне вкрадчивым голосом сказал он. И именно в этот миг во мне шевельнулось какое-то недоброе предчувствие, что я оказался в ловко расставленной ловушке. Первосвященник же тем временем вновь чересчур добродушно повторил: – Конечно, игемон! Ты имеешь на это полное право и можешь помиловать одного осуждённого, но только по нашим законам это должен быть тот, на кого укажет народ.

Я был частично удовлетворён полученным ответом, ибо нисколько не сомневался, кого выберет народ и предложит помиловать, но, однако, ощущение какого-то подвоха со стороны жреца всё-таки меня не покидало. Каиафа подошёл ко мне и, нарочито поклонившись, знаком руки пригласил выйти вместе с ним на балкон. На небольшой площади перед воротами его дома шумела многолюдная толпа. Я взглянул вниз с балкона, и именно в этот момент ощутил лёгкое беспокойство, переросшее затем в смятение, ибо вдруг я совершенно отчётливо осознал, что моя интуиция не ошиблась, что все мои волнения и предчувствия были не беспочвенны, и первосвященник перехитрил меня. Такого шага со стороны изворотливого и коварного жреца не смог предусмотреть даже мой помощник Савл.

«А толпа-то ведь заранее подготовлена им, дабы назвать имя того, кто достоин жизни, и он не будет тем, кого выберу я, – пришла мне в голову запоздавшая догадка. На площади под балконом в этот миг шумела масса всякого сброда, готового разбушеваться в любой момент. – И это отребье, собранное из самых злачных мест Иерусалима, Каиафа имеет смелость называть жителями священного города?» – возникла в моей голове саркастическая мысль. И тогда я решил не называть имени Назорея, но услышать, кого желает спасти толпа, поэтому и крикнул в серую бушующую массу:

– Помилую одного и подарю жизнь тому, кого назовёте!

Ответа долго ждать не пришлось.

Гудящая, словно потревоженный рой диких пчёл, возбуждённая толпа дружно проревела, изрыгнув в ответ одно лишь только слово:

– Вар – рав – ва – а – ан!

Я был удивлён их желанию. Но мне хотелось понять, почему эти же самые люди, ещё вчера поклонявшиеся проповеднику из Капернаума, носившие его словно героя на руках и встречавшие как царя, сегодня с лёгкой душой отдали своего любимца на заклание и смерть. Если бы я знал в тот момент, что на площади перед домом Каиафы нет ни одного случайного человека, то не удивлялся бы и не задавал себе вопросов, на которые в той ситуации просто не существовало ответа. Толпа тем временем всё более разогреваемая отдельными криками отпустить убийцу Варравана и распять проповедника Иисуса, казалось, была уже готова разорвать Назорея тут же на куски, если бы того сейчас, немедленно, выдали бы и бросили прямо в самую её гущу. Все хотели его крови, причём здесь же на месте! Я стоял, не шевелясь, и с жалостью смотрел на бесновавшуюся толпу обезумевших людей.

«Господи! Прости их, ибо не ведают, что творят!» – промелькнула внезапно в моей голове одна единственная мысль, через мгновение повергшая меня в полное смятение, ибо слова те были явно не моими, но того, которого только что приговорили на муки и позор, смерть и унижение.

Видя вполне закономерный исход, я понял, что по всем статьям проиграл первосвященнику, который в этот момент за моей спиной громко и торжествующе сказал:

– Игемон! Народ сделал свой выбор. Ты должен утвердить приговор Синедриона! Нельзя нарушать Закон! Нет у нас иного царя, кроме римского императора. Если ты отпустишь его, ты не друг кесарю; всякий, кто делает себя царём, противник кесаря!

– Хорошо, Иосиф! – я специально назвал Каиафу по имени, ибо знал, что тот не любил, когда кто-то из посторонних людей к нему так обращался, – делайте то, что решили, но говорю вам всем: возьмите его вы и распните, ибо я не нахожу в нём вины. Касаясь ваших свидетелей, скажу: дайте мне их, и мой кнутобой Артерикс всего полдня так поработает с ними, что они завтра обвинят всех членов Высшего совета и Синедриона в тех же самых преступлениях, какие вы предъявили проповеднику! Но вы сами хотели смерти этого несчастного, а посему я умываю руки. Но прежде подумайте, что ответ же за сей поступок вечным позором на вас ляжет, и на ваших детей, и на весь ваш род!

После этих слов, сказанных от отчаяния, я круто развернулся на месте и тут же вышел с балкона, направившись прямо к выходу, потому как делать в доме первосвященника было больше нечего. Внутри меня клокотала ярость и злость, готовая вырваться наружу, как огненная лава извергающегося Везувия. Проходя мимо длинного стола, на котором лежали всякие фрукты и разные яства, стояли кубки и кувшины с вином, специально уже подготовленные для пасхального праздника, я не удержался и опустил в один из бокалов ладони свои, словно омывая их от пыли и грязи после дальней дороги. Все присутствовавшие в зале священники удивлённо посмотрели на меня, а я продолжал тщательно и молча, не говоря ни слова, мыть руки, как принято это делать перед началом трапезы, но вкладывая в свой поступок совершенно другой смысл. Только вот в кубке том оказалась не вода, но вино красное, которое тяжёлыми кровавыми каплями закапало с моих пальцев на грязный каменный пол мрачного и холодного дворца, где уже состоялся скорый суд Синедриона. Покидая зал заседаний, я обернулся и на прощание сказал:

– Помните слова мои! Вина в смерти Назорея будет на вас и на ваших потомках, я же руки свои умываю!