Системный Друид

Глава 2 Работа над ошибками

Восстановление началось с дисциплины, к которой предыдущий владелец этого тела совсем не был приучен.

Моё новое тело было рыхлым, слабым и совершенно не приспособленным к жизни в лесу. Я привык чувствовать себя крепким узлом из жил и мышц, привык, что тело отзывается на команду мгновенно, а здесь получил заготовку: материал молодой, гибкий, без застарелых болей в суставах, что мучили меня последние лет пять, но абсолютно сырой.

Прошло четыре дня с того момента, как я очнулся. Четыре дня я заставлял этот мешок с костями работать.

Утро начиналось ещё до рассвета. В хижине было холодно, за ночь очаг прогорал, и сырой воздух, просачивающийся сквозь щели, выстужал помещение. Я откидывал шкуру, служившую одеялом, и спускал ноги на ледяной пол. Мальчишка, чьё место я занял, в такие моменты наверняка закутался бы поплотнее и спал до полудня. Я же вставал.

Разминка была простой, базовой, какую делают в армии или спортивных лагерях. Вращение головой, плечи, наклоны. Суставы хрустели, связки тянуло, но это была приятная рабочая боль, которая заставляла тело двигаться. Я чувствовал, как кровь начинает разгоняться по венам, вымывая остатки сонной одури и последствия яда.

Приседания давались тяжелее всего. Ноги дрожали уже на десятом разе, дыхание сбивалось. Я не останавливался, делал перерыв, восстанавливал дыхание, глубокий вдох носом, медленный выдох ртом, и продолжал.

Торн наблюдал за мной. Старик обычно просыпался раньше меня, но с лежака не вставал, пока я не заканчивал утренний ритуал. Он лежал, прикрыв глаза, и только по ритму его дыхания я понимал, что он не спит. Иногда, поворачиваясь во время упражнений, я краем глаза ловил на себе его настороженный взгляд, полный глухого затаённого удивления.

Он не задавал вопросов и не комментировал мои действия. Просто смотрел, как его внук, который раньше, судя по всему, тяжелее ложки ничего не поднимал, упрямо истязает себя физическими нагрузками.

После разминки шли водные процедуры. Я выходил к ручью невзирая на погоду. Ледяная вода обжигала, от неё сводило зубы, но она отлично тонизировала. Я умывался, до красноты растирал торс жёстким полотенцем, найденным в сундуке. Может, со стороны это выглядело издевательством над собой, но именно в такие моменты я чувствовал себя живым. Да и знакомые шаманы в моём прошлом говорили, что вода всё вымывает и уносит с собой, и яд, что был в этом теле, и ленность, которая въелась в его основу.

Днём я изучал территорию. Далеко от хижины не отходил, сил после отравления всё ещё не хватало, да и здравый смысл подсказывал не лезть в чащу без оружия и подготовки. Я ходил кругами, расширяя радиус на пару метров каждый день, и работал. Мой мозг, привыкший анализировать биомы, жадно впитывал новую информацию.

Лес, который местные называли Пределом, отличался от моей родной тайги. Деревья были массивнее, их кора грубее, словно каменная крошка, въевшаяся в древесину. Листва имела тёмный, почти синий оттенок, а мхи, покрывавшие всё вокруг толстым ковром, светились в сумерках слабым фосфоресцирующим светом.

Но хищники и жертвы есть повсюду, и я учился читать этот лес так же, как читал сибирскую тайгу.

Вот след у корней старого вяза: глубокий, с чётким отпечатком когтей. Кто-то тяжёлый прошёл здесь после дождя. Почва ещё влажная, края следа не осыпались, значит, зверь был здесь не более трёх часов назад.

Вот сломанная ветка на высоте человеческого роста. Свежий слом, светлая древесина. Кто-то ломился через кустарник, не разбирая дороги. Лось? Или местный аналог кабана?

А вот помёт. Я присел на корточки, разворошил кучку прутиком. Семена ягод, шерсть, мелкие кости. Всеядный, скорее всего, барсук или енот, только размером с хорошую овчарку. Такие находки завораживали и дарили ту новизну, которую я давно потерял, поколесив по всему миру.

Система, мой странный и пока до конца не понятный спутник, помогала. Она не была навязчивой. Интерфейс не перекрывал обзор, не мигал, требуя внимания. Она проявлялась только тогда, когда я сосредотачивался на чём-то конкретном.

Я остановился у кустарника, усыпанного мелкими синими ягодами. На вид — безобидная голубика, только листья странной треугольной формы. Я сфокусировал взгляд.

Воздух перед глазами дрогнул, и всплыла полупрозрачная рамка:

Объект: Лунника ползучая.

Тип: Лекарственное/Ядовитое.

Свойства плодов: Слабый стимулятор, восстанавливает малый запас сил, утоляет жажду.

Свойства листьев: Содержат нейротоксин, вызывающий паралич дыхательных путей.

Ягоды можно было использовать в пищу, не более горсти за раз. Листья пригодились бы для смазывания наконечников стрел или создания ядов.

Я хмыкнул. Внешне ягода выглядела так, что хотелось сорвать горсть и отправить в рот вместе с листьями. Ошибка могла стоить жизни.

— Запомним, — прошептал я, осторожно касаясь плотной кожицы ягоды. В этом плане повезло, что у меня есть такой помощник, а то знания парня были слишком разрозненными, да и он такими вопросами не интересовался.

Я двинулся дальше. Камни у ручья были покрыты густым мягким мхом, напоминающим бархат. Я провёл по нему ладонью, и ощущение было тёплым, приятным.

Объект: Каменный бархат.

Тип: Кровоостанавливающее.

Свойства: Впитывает жидкость в 20 раз больше собственного веса, содержит природные антисептики.

Применение: Прикладывать к открытым ранам. Ускоряет свёртываемость крови.

— Отличный перевязочный материал, — тихо проговорил я, как часто привык делать во время исследования местности. — Надо будет набрать про запас, когда найду, во что сложить.

Чуть дальше, под трухлявым пнем, россыпью росли грибы. Бледные шляпки, тонкие ножки, приятный грибной запах. Вылитые вешенки, только с чуть розоватым оттенком пластинок.

Объект: Гнилушка-обманка.

Тип: Смертельно опасное.

Свойства: Разрушает печень и почки в течение трёх часов после употребления.

Особенности: При термической обработке токсичность усиливается.

Я отдёрнул руку. Вот тебе и вешенки. Супчик из таких сваришь, и привет предкам, так вроде говорят местные, если верить обрывкам знаний, что с каждым днём всё больше укоренялись в моей памяти.

Каталог в голове пополнялся. Я запоминал названия, свойства, внешний вид. Привычка, выработанная десятилетиями: в той же тайге знание того, какую траву приложить к порезу, а какую заварить от жара, ценилось дороже золота. Здесь, похоже, ставки были ещё выше.

Вечера я проводил на крыльце, занимаясь растяжкой. Мышцы гудели, тело ныло, но это была правильная усталость. Я чувствовал, как с каждым днём становлюсь чуть сильнее, чуть выносливее, как возвращается контроль.

Торн обычно сидел внутри, перебирая свои травы, или точил инструменты. Мы почти не разговаривали. Пропасть между нами была огромной, заполненной предательством того, чьё тело я носил, и недоверием, которое оно породило. Я не навязывался, потому что слова здесь не помогут, а с осторожным зверем нужно действовать постепенно.

В один из таких неспешных дней волк, которого я видел в первый день моего появления в этом мире, пришёл снова.

Утром мы встретились у ручья. Я только закончил умываться, поднял голову, стряхивая воду с лица, и замер. Он стоял на другом берегу, метрах в десяти, серый призрак на фоне тёмных стволов. В этот раз я смог рассмотреть его лучше: шерсть с металлическим отливом, каждая ворсинка будто тонкая проволока, умные спокойные глаза, два куска янтаря.

Мы смотрели друг на друга с минуту. Я не делал резких движений, дышал ровно, всем видом показывая: я тебя вижу, я тебя уважаю, я не претендую на твою территорию.

Волк коротко дёрнул ухом, развернулся и исчез в подлеске без единого звука. Даже ветка не хрустнула.

Вторая встреча случилась вечером четвёртого дня. Я сидел на пороге, вытянув ноги, и массировал икры после проверки этого тела на выносливость, которая оказалась хреновой. Солнце уже село, лес погружался в сумерки, наполнялся шорохами и тенями.

Волк вышел из темноты так обыденно, словно был домашним псом, возвращающимся с прогулки. Остановился метрах в двадцати, у границы света, падающего из окна хижины, лёг на траву, положив тяжёлую голову на передние лапы.

Я замер, не прерывая движения рук, но мышцы напряглись, готовые к рывку. Система тут же, повинуясь мысленной команде, подсветила силуэт зверя.

Объект: Сумеречный Волк (Страж).

Состояние: Здоров, спокоен, наблюдает.

Ранг: 3

Уровень угрозы: Высокий.

Условие получения: Зверь должен добровольно позволить…

Я отвёл взгляд от текста. Условие я помнил: езда верхом на волке. Звучало как бред или откровенное самоубийство, не говоря уж о том, что он добровольно должен мне это позволить.

Я посмотрел зверю в глаза. В них было любопытство. Он изучал меня так же, как я изучал этот лес. Возможно, он чувствовал перемену, потому что животные всегда чувствуют такие вещи лучше людей. Они не верят словам, они читают запах, микродвижения. Для него я пах тем же мальчишкой, но двигался и вёл себя как старый опытный самец.

— Рано, брат, — тихо сказал я. — Я пока не готов. И ты это знаешь.

Волк зевнул, показав ряд белоснежных зубов, поднялся и растворился в темноте.

На пятый день Торн ушёл ещё до рассвета, что случалось нечасто, и вернулся, когда солнце уже начало касаться верхушек деревьев на западе.

Дверь распахнулась от удара ногой. Старик ввалился внутрь, тяжело дыша. На руках он держал что-то массивное, завёрнутое в грубую мешковину.

Запах болезни ударил мне в нос раньше, чем я успел рассмотреть ношу, сладковатый гнилостный смрад, смешанный с едкой химической горечью.

— Стол! — рявкнул Торн, не глядя на меня. — Убери всё со стола! Живо!

Я не стал задавать вопросов. Смахнул в сторону пучки сухой травы, сдвинул ступку. Торн опустил свою ношу на столешницу. Мешковина откинулась, и я невольно присвистнул.

Медвежонок. Но совсем не тот бурый мишка, к которому я привык в сибирских лесах. Жёсткая бурая шерсть, отливающая сталью, а вдоль хребта, на плечах и голове бугрились каменные наросты, натуральный камень, вросший в живую плоть, образуя естественную броню.

Детёныш был размером с крупного ротвейлера. Он дышал тяжело, с хрипом и свистом. Из пасти капала густая желтоватая пена, глаза были закрыты, тело била мелкая дрожь.

Торн, не теряя времени, метнулся к полкам. Его руки тряслись, едва заметно, но я видел. Как только он дотащил мишку, ума не приложу. Старик достал какие-то корешки, бросил их в ступку, схватил пестик.

— Железистый молочай, — пробормотал он сквозь зубы. — Проклятые браконьеры… Травить родники…

Я подошёл ближе и встал у стола, глядя на умирающего зверя. Жалость кольнула сердце, привычная, профессиональная, та, что не мешает действовать, а обостряет чувства.

Система вспыхнула перед глазами:

Объект: Скальный медведь (детёныш).

Возраст: 8 месяцев.

Ранг: Нет (не пробуждён).

Состояние: Критическое. Острое отравление железистым молочаем, осложнённое магическим истощением. Токсин разрушает слизистую желудка и блокирует каналы маны.

Вероятность летального исхода без лечения: 94 %.

Красные цифры. Девяносто четыре процента, почти приговор. Старик толок корни, но я видел, что он спешит и нервничает. Его движения были суетливыми, он готовил что-то стандартное, универсальное противоядие, которое может сработать, а может и нет.

Текст в панели сменился:

Рекомендация: Комплексный отвар.

Состав:

1. Корень Белого Пламени (нейтрализация токсина) — 3 части.

2. Пыльца Ночного Светоцвета (восстановление мана-каналов) — 1 часть.

3. Кора Железного Дуба измельчённая (укрепление стенок желудка) — 2 части.

Способ применения: Перорально 200 мл, остаток нанести в виде компресса на грудную клетку и область печени.

Корень Белого Пламени? Я не знал, как он выглядит, но обвёл взглядом хижину, полки, забитые пучками, мешочками, горшками, и прошептал:

— Белое Пламя.

Система отозвалась. Одна из связок под потолком, похожая на сушёные белые коряги, подсветилась мягким золотистым контуром.

Корень Белого Пламени. Высушенный. Качество: Среднее. Вывод: Годен.

Я перевёл взгляд ниже. Глиняный горшочек на второй полке.

Пыльца Ночного Светоцвета. Свежая. Качество: Среднее. Вывод: Годна.

Берестяной короб в углу.

Кора Железного Дуба. Измельчённая. Качество: Высокое. Вывод: Годна.

Всё здесь, всё под рукой. Но Торн торопился и хватался за то, что привык использовать. Времени на раздумья не было, и я полностью доверился системе. Медвежонок издал булькающий звук, его лапы свело судорогой.

Я шагнул к стене, сдёрнул связку белых корней, схватил горшок, зачерпнул горсть коры из короба.

Торн обернулся на шум. Его глаза сузились.

— Что ты делаешь? — голос был сухим, ломким. — Положи на место. Не трогай запасы.

Я подошёл к столу, вывалил ингредиенты на свободное место и взял вторую пустую ступку.

— Это поможет, — сказал я твёрдо, глядя ему в глаза. — Ему нужно нейтрализовать токсин и поддержать магию. Иначе он не выживет.

Старик замер с пестиком в руке. Он хотел что-то сказать, наверняка резкое, хотел прогнать бесполезного нахлебника, который лезет не в своё дело. Но я уже работал.

Эти чужие тонкие руки, вдруг вспомнили движения, которые я делал тысячи раз в прошлой жизни. Кто же знал, что наставления шамана и других моих знакомых по всему миру пригодятся именно здесь. Народная медицина в ином мире, звучит как шутка, но я просто делал.

Я разломил корень, он хрустнул сухо и звонко, бросил в ступку и начал толочь. Движения были точными, экономными. Корень превращался в белый порошок, запахло жжёным сахаром.

Торн смотрел на мои руки. Я видел боковым зрением, как расширяются его глаза. Вик-прежний, тот избалованный мальчишка, никогда не брал в руки ступку. Он брезговал грязью, запахами, трудом, не знал названий трав, путал подорожник с лопухом. А сейчас его руками работал мастер.

— Три части корня, — проговорил я вслух, для себя. — Две части дуба.

Я всыпал бурую крошку коры, продолжил перетирать. Смесь меняла цвет, становилась сероватой.

— Пыльца в конце, иначе потеряет силу от трения.

Торн молчал. Он отложил свою ступку и просто смотрел. В его взгляде промелькнул шок, будто он увидел призрака.

— Воды, — бросил я, не оборачиваясь. — Горячей, но не кипятка.

Старик вздрогнул. Секунду он медлил, борясь с привычкой командовать, но потом кивнул, метнулся к очагу, где висел котелок, зачерпнул воды кружкой и плеснул в мою ступку.

Я быстро размешал получившуюся кашицу и всыпал пыльцу. Она вспыхнула, соприкоснувшись с влагой, на миг озарив ступку голубоватым светом, и тут же погасла, растворяясь. Удивляться таким эффектам было некогда.

— Держи ему пасть, — скомандовал я.

Торн подчинился. Его сильные узловатые пальцы разжали челюсти медвежонка. Я начал вливать варево, медленно, по чуть-чуть, массируя горло зверя, чтобы сработал глотательный рефлекс. Медвежонок дёрнулся, захрипел, пытаясь выплюнуть горькую жижу, но мы держали крепко.

— Глотай, маленький, глотай, — шептал я, чувствуя под пальцами жёсткую шкуру. — Жить хочешь, терпи.

Когда последняя капля исчезла в глотке зверя, я выдохнул, вывалил остатки смеси на кусок ткани и прижал к груди медвежонка, прямо там, где под каменными пластинами билось сердце.

— Теперь ждать, — сказал я, вытирая руки о тряпку.

Медвежонок под моей рукой перестал дрожать. Каменные пластины на его боках, до этого холодные и тусклые, потеплели, наливаясь едва заметным внутренним светом. Дыхание выровнялось, стало глубоким и чистым.

Воздух перед глазами снова дрогнул, разворачивая каскад системных сообщений:

Статус объекта: Скальный медведь обновлён.

Динамика: Положительная. Токсин нейтрализован. Угроза жизни устранена.

Получилось. Знания из старой жизни и подсказки системы сработали в тандеме. Но панель не исчезла, текст мигнул, сменив цвет с нейтрально-белого на золотистый.

Внимание! Выполнено скрытое условие: «Милосердие для хищника».

Суть условия: Спасти жизнь опасному магическому зверю, находясь в уязвимом состоянии, не имея активного контракта.

Награда: Частичная ассимиляция дара.

Получена способность: «Каменная Плоть» (Ранг: Новичок).

Описание: Позволяет кратковременно (до 2 секунд) менять структуру эпидермиса, придавая коже твёрдость гранита. Требует затрат маны.

Я сжал и разжал кулак, прислушиваясь к ощущениям. Тело казалось прежним, но где-то на периферии сознания появилось новое чувство, тяжёлое, отдающее гранитной крошкой на зубах. Это было не просто знание, а инструмент, вбитый в мои рефлексы. Выходит, я перенял способность этого медвежонка, и надо будет проверить в деле.

Мы стояли рядом, плечом к плечу, я и старик, который довольно неоднозначно относился к тому, чьё тело я занимал. В какой-то момент, передавая мне кувшин с водой, чтобы промыть ступку, его пальцы коснулись моего запястья. Касание было случайным и коротким, но этого хватило.

Перед глазами всплыла новая панель, заслонив собой и медведя, и стол, и задымленные стены хижины. И в тот момент я понял, почему у старика дрожали руки, почему он суетился и не использовал нужный отвар, а хватался за то, что проще. Человек его опыта вряд ли бы забыл такие вещи, будь он здоров.

Объект: Торн, Хранитель леса. Человек.

Возраст: 71 год.

Состояние: Тяжёлое. Отравление «Чёрной Колыбелью» (третья стадия).

Описание: Яд быстрого действия, угнетает жизненные функции, разрушает энергетическое ядро.

Прогресс сдерживается личной магией носителя, но резервы истощаются.

Прогноз: Без специфического антидота летальный исход неизбежен.

Срок: От двух недель до месяца.

Известный антидот: Эссенция на основе яда Столетнего ядозуба (требуется особь возрастом от 100 лет). Эффективность выше, чем выше возраст зверя.

Я отшатнулся. Торн заметил моё движение и прищурился.

— Что с тобой? — спросил он тихо.

Я не мог ответить. Я смотрел на него и видел человека, над головой которого тикали невидимые часы. Две недели, максимум месяц.

И тут воспоминания обрушились на меня, будто кто-то сорвал ржавый замок с двери в подвале памяти и пинком распахнул её настежь.

Я задохнулся. Хижина поплыла, сменяясь яркими болезненными образами.

…Солнечная поляна. Запах мёда и нагретой травы. Вик стоит перед группой всадников на дорогих конях, сбруя блестит в лучах. В центре молодой парень, чуть старше Вика, высокий, светловолосый, с породистым надменным лицом. На его груди, на синем бархате камзола, вышит серебряный олень с раскидистыми рогами. Герб Валлуа. Сын графа. Райан де Валлуа.

Он улыбается, и улыбка у него такая, что хочется верить каждому слову. Он протягивает Вику кошель, золото звенит тяжело и приятно, и восторг парня заливает память до краёв.

— Нам просто нужно поговорить с твоим дедом, — говорит Райан. Мягкий бархатный голос. — Старик упрям. Он не понимает, что прогресс не остановить. Мы не причиним ему вреда. Просто покажи тайную тропу к Сердцу Леса. Ты же хочешь выбраться из этой дыры, Вик? Хочешь в столицу? Я замолвлю за тебя словечко перед отцом.

И Вик кивает. Он берёт кошель. Он пьян от собственной важности и выпитого вина, от близости этих сияющих господ. Он ненавидит лес, грязь, комаров, запах трав, вечное ворчание деда. Он хочет шёлка и красивых женщин.

— Я проведу, — говорит парень.

Образ сменился.

Ночь. Та же хижина. Выбитая дверь. Торн лежит на полу, корчится в судорогах. Изо рта идёт розовая пена. Лёгкий порез на плече отравленным оружием, и даже такой царапины достаточно, чтобы яд поразил тело.

Вик стоит в углу, прижавшись спиной к брёвнам, его трясёт. Он тоже отравлен, но другим ядом, тем, что был подмешан в вино. Его мутит, мир плывёт.

Райан перешагивает через старика. Он больше не улыбается, деловито осматривает хижину.

— Спасибо за помощь, мальчик, — бросает он через плечо. — Ты оказался полезнее, чем я думал. Жаль, что свидетели нам не нужны.

Холодный злой смех. И удар рукоятью в висок.

Я вынырнул из воспоминания, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в рёбрах. Пот заливал глаза.

Торн всё ещё смотрел на меня, но в его взгляде не было вопроса. Он выжил, потому что Хранители леса крепче обычных людей, их связь с природой даёт силы бороться даже с такой дрянью, как «Чёрная Колыбель». Но даже их силы не бесконечны.

Он выжил, чтобы найти своего внука полумёртвым в овраге, куда его скинули люди сына графа. И вместо того чтобы добить предателя, две недели вытаскивал его с того света. Тратил последние силы, остатки магии, редчайшие ингредиенты. Спас меня, а сам умирает.

Я посмотрел на свои руки. Те самые руки, что взяли золото, что открыли тропу убийцам. Отвращение подкатило к горлу горячим комом. Мне захотелось содрать с себя эту кожу, выжечь эту память калёным железом.

— Ты… — голос сорвался. Я прокашлялся.

Торн не ответил. Он повернулся к медвежонку, поправил компресс. Дыхание зверя стало ровнее, хрипы ушли.

— Он будет жить, — сказал старик глухо. — Ты вовремя спохватился с пыльцой. Без неё его каналы бы выгорели, и он остался бы калекой. Хорошее решение, я об этом даже не подумал.

Он вытер руки о фартук, тяжело опустился на табурет. Плечи его поникли. Сейчас, в неверном свете очага, он казался невероятно старым, древним, как этот лес, и таким же уставшим.

— Ты изменился, Вик, — произнёс он, глядя в огонь. — Я наблюдаю за тобой после того, как ты оправился. Ты ходишь не так. Ты смотришь не так. Ты знаешь то, чего не знал.

Он повернул голову и впервые за всё время посмотрел мне прямо в глаза, открыто, без стены отчуждения.

— Кто ты?

Врать? Сказать, что удар по голове всё исправил? Что я осознал свои ошибки? Он не поверит. Он слишком мудр для таких сказок.

Но и правда была слишком безумной.

— Я тот, кто теперь здесь, — ответил я медленно, подбирая каждое слово. — Тот Вик… он остался там, в лесу. Вместе с твоими врагами. Я — это я. И я помню, что он натворил.

Торн долго молчал, изучая моё лицо, как карту незнакомой местности. Искал подвох, искал ложь.

— К лучшему или к худшему — посмотрим, — наконец сказал он. Фраза прозвучала как приговор и как отпущение грехов одновременно.

Он тяжело поднялся, кряхтя, держась за поясницу.

— Следи за огнём. Если медведь проснётся, дай воды и выпусти. Я спать. Сил нет.

Старик ушёл за дощатую перегородку, в свой угол. Скрип лежака, тяжёлый вздох. Через минуту его дыхание выровнялось.

Я остался один. Огонь в очаге догорал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Медвежонок спал, его бока мерно вздымались, каменные наросты на шкуре тускло блестели.

Я сидел на табурете, сцепив руки так, что побелели костяшки.

«Чёрная Колыбель». Третья стадия. Месяц жизни. Антидот: яд Столетнего ядозуба.

Я знал про ядозубов. Система уже успела подкинуть информацию, когда я нашёл старую шкуру в углу сарая. Твари вроде варанов, только быстрые, ядовитые и злобные, а ещё здоровые. Обычный ядозуб был опасен, а столетний — должно быть, чудовище размером со здорового коня, умное и покрытое бронёй, которую не каждая сталь возьмёт.

Торн умрёт из-за того, что этот пацан, чьё тело я ношу, продал его за горсть монет и пустые обещания. Чувство вины, чужой, но ставшей моей, жгло грудь сильнее, чем дым того пожара, в котором погиб Виктор Соколов.

Я всю жизнь спасал тех, кто не мог защитить себя сам. Вытаскивал зверей из капканов, выкармливал лосят, оставшихся без матерей, тушил леса. Это была моя работа и моя суть, и я не позволю этому старику умереть.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти образ карты окрестностей, которую видел мельком на столе у Торна. Где водятся эти твари? Болота на юге? Каменные осыпи на востоке?

Я найду ядозуба. Подготовлюсь, выжму из этого слабого тела всё, заставлю его стать оружием. Разберусь с системой, с травами, сделаю лук, ловушки, яды и добуду антидот, даже если придётся выгрызать его из глотки этой твари.

Медвежонок во сне всхлипнул, дёрнул лапой. Я протянул руку, положил ладонь на его жёсткую тёплую голову.

— Спи, — тихо сказал я. — Мы все здесь выживем.

За окном, в глубине Предела протяжно и тоскливо завыл волк.