Системный Друид

Глава 20 Еще и алхимик?

Чёрный вяз стоял на краю лощины, где три ручья сливались в один. Я приходил сюда каждый день, но давно перестал воспринимать визиты как рутину.

Первые посещения были простыми: сесть у корней, закрыть глаза, отсидеть время, уйти. Но что я заметил почти сразу, так то, что кора этого дерева была почти чёрной, изрезанной трещинами, в которых прорастал мох. Листва имела странный оттенок, тёмно-зелёный с фиолетовой каймой, будто дерево впитывало из земли что-то особенное.

Со временем я начал замечать детали, которые мог обнаружить только тот, кто внимательно следил за этим деревом. Воздух вокруг вяза был гуще, дышалось глубже. Звуки доходили приглушёнными, словно сквозь завесу. Мана текла иначе, будучи плотной и медленной, похожей на патоку. Такого не познать без долгой медитации и анализа.

Сегодня я пришёл на рассвете. Сел у корней, привалившись к шершавой коре, и позволил себе просто быть здесь, без цели и ожиданий. Просто старался отпустить себя и одновременно охватить все, что было в округе.

Минуты складывались в часы. Я чувствовал дерево. Массивное и спокойное, старше любого зверя в Пределе. Вяз рос здесь, когда первые люди только начинали строить хижины, и будет расти, когда от Вересковой Пади останутся только камни фундаментов.

Навязчивая мысль пришла внезапно.

Мана-звери ведь развиваются до разума, схожего с человеческим. Сумеречный Волк смотрел глазами, в которых горело понимание. Громовой Тигр взвешивал риски, выбирал решения. Чем выше ранг, тем ближе зверь к полноценной личности, которая уже не полагается на одни инстинкты.

Так почему растения должны быть исключением?

Я посмотрел на вяз. Сотни лет он переживал пожары, засухи, бури. Если мана-зверю нужны десятилетия для обретения подобия разума, сколько времени нужно дереву? Или сознание растений настолько отличается от человеческого, что мы не способны его распознать?

Система требовала сто часов медитации. Зачем разбивать на множество коротких визитов? Может, дело в знакомстве. Вяз должен узнать меня, убедиться, что я безопасен, что не причиню вреда.

Я положил ладонь на выступающий корень. Кора была тёплой, шершавой. Где-то глубоко пульсировала мана, медленная и древняя.

— Я не враг, — сказал вслух, чувствуя немного глупо. — Просто пытаюсь понять.

Ответа не было. Но воздух стал чуть теплее, словно невидимая стена истончилась на волосок.

Через несколько часов, закончив свою медитацию, я двинулся на северо-запад, к территории Громового Тигра.

После боя со звероловами зверь изменил отношение ко мне. Дистанция между нами заметно сократилась.

Я нашёл его на скальном выступе над каньоном. Серебристая шерсть отливала металлом и вообще мана-зверь выглядел, пышущим здоровьем. Услышав шаги, тигр поднял голову, золотые глаза нашли меня и снова закрылись. Хвост качнулся и замер.

Я сел на валун в десяти шагах, достал обед. Ел медленно, наблюдая за тигром, и тигр наблюдал за мной. Два существа, делящие пространство в молчаливом согласии.

После еды я поднялся, разминая затёкшие ноги. Перо Буревестницы покалывало грудь, мешочек с тигриной шерстью грел бок. В голове крутилась навязчивая мысль, как комар над ухом.

«Когти Грозы» я уже более-менее освоил. Но была ещё одна способность, которую я толком не тестировал. Молниеносный шаг. Точнее, та идея движения, которую я нащупал, благодаря пониманию молнии.

Я потянулся к ощущению молнии, направил ману в ноги и рванул.

Мир дёрнулся. Камни, небо, деревья смешались в полосу. Левая нога зацепилась за корень, правая не нашла опоры, и я с размаху впечатался плечом в землю, прокатившись по мху метра три. Котомка с остатками обеда хлопнула по затылку.

Я замер, уткнувшись лицом в листья, и выдохнул.

Два шага. Может, три. Потом кувырок, достойный подвыпившего барсука.

Сзади раздался утробный, вибрирующий звук. Я повернул голову.

Тигр стоял в трёх шагах. Серебристая шерсть подрагивала, пасть была чуть приоткрыта, золотые глаза щурились. Он смотрел на меня сверху вниз, и хвост медленно качался из стороны в сторону. Звук повторился, глухое «хрррм», от которого завибрировал воздух.

Зверь смеялся. Я готов был поклясться — этот трёхметровый громовой хищник четвёртого ранга ржал надо мной.

— Рад, что тебе весело, — буркнул я, выплёвывая хвою изо рта.

Тигр фыркнул, обдав меня тёплым дыханием. Склонил массивную голову, и в золотых глазах мелькнуло что-то похожее на снисходительное любопытство. Как у старого кота, наблюдающего за котёнком, который впервые промахнулся мимо мухи.

Потом он развернулся и растворился в ельнике серебряным росчерком с характерным потрескиванием воздуха. Вот так выглядел настоящий молниеносный шаг.

Я сел, отряхивая мох с волос, и улыбка сама тронула губы. Ничего. Ноги помнят направление. Остальное — дело практики и упорства. А сдаваться я не был намерен.

Алхимия захватывала меня всё сильнее с каждой неделей. Было в этом тоже что-то волшебное.

Я возвращался в хижину затемно, с полной котомкой ингредиентов, и сразу садился за стол, разложив перед собой склянки, ступки и записи. Торн косился на мои занятия молча, иногда хмыкал себе под нос, когда очередной отвар начинал пузыриться странным цветом, но вопросов не задавал. Он понимал, что я ищу, даже если я сам не мог объяснить, что именно.

Базовые составы давались легко: мази для заживления, отвары от лихорадки, настойки для бодрости и сна. Я варил их десятками, оттачивая пропорции, запоминая время варки и температуру, при которой травы отдавали максимум полезных веществ. Потом перешёл к сложному — к составам, которые работали на мана-каналах, к ядам и противоядиям, к смесям, способным помочь растениям и животным.

Лес был полон болезней. Паразиты точили кору деревьев, грибковые инфекции покрывали листья чёрными пятнами, клещи присасывались к шкурам зверей, высасывая кровь и ману. Я изучал каждый случай, который попадался на глаза: собирал образцы, анализировал через Систему, искал средства противодействия.

Одну из сосен на краю поляны поразила гниль. Я заметил её случайно, увидев, как кора в нижней части ствола размягчилась и потемнела, а из трещин сочится бурая жидкость с кислым запахом. Система определила болезнь как «Корневую плесень» — паразитический гриб, который разрушал древесину изнутри, питаясь маной дерева.

Три дня я возился с составом, способным остановить распространение. Пробовал разные комбинации: вытяжку из коры железного дуба, измельчённый каменный бархат, споры другого гриба, который, по данным Системы, конкурировал с корневой плесенью.

Первые версии оказались слишком слабыми, последующие слишком агрессивными и убивали здоровую ткань вместе с больной. На четвёртый день я нашёл баланс: густая паста тёмно-зелёного цвета, которая впитывалась в кору и медленно выжигала грибницу, оставляя древесину нетронутой.

Сосна выжила. Через неделю новая кора начала затягивать повреждённый участок, розовая и свежая, как рубец на зажившей ране.

Я записывал всё: рецепты, наблюдения, ошибки. Записи накапливались, заполняя страницы грубой бумаги, которую покупал у Сорта, и постепенно складывались в систему, в понимание того, как работает живой организм в мире, пропитанном маной.

Одна из вылазок завела меня далеко на север, в низину между двумя холмами, где земля была влажной и чёрной. Болото здесь высохло много лет назад, оставив после себя толстый слой грязи, перемешанной с перегноем и чем-то ещё, чем-то, что покалывало пальцы при касании и заставляло волоски на руках вставать дыбом.

Система отреагировала мгновенно:

Объект: Насыщенная глина (природная).

Тип: Алхимический компонент / Удобрение.

Свойства: Высокая концентрация минералов и остаточной маны. Обогащает почву, ускоряет рост растений, усиливает усвоение маны корневой системой.

Качество: Превосходное.

Рекомендация: Использовать как подкормку для редких или ослабленных растений.

Я присел на корточки, зачерпнул горсть грязи. Она была тяжёлой, маслянистой на ощупь, с тонким запахом железа и чего-то цветочного, сладковатого. Мана пульсировала в ней, слабая, рассеянная, но ощутимая.

Я набрал четыре колбы, стараясь брать из разных слоёв, чтобы сравнить концентрацию. Верхний слой был беднее, нижний, куда пришлось копать руками по локоть, гуще и насыщеннее. Вернулся домой уже в сумерках, грязный по уши, но довольный находкой.

Первый эксперимент я провёл на старом дубе у хижины, том самом, под которым медитировал каждое утро. Смешал рунную глину с водой, добавил толику измельчённого корня серебрянки и полил получившейся жижей землю вокруг ствола. Дуб впитал подкормку за ночь, а утром я заметил, что кора на нижней части ствола стала чуть светлее, здоровее на вид.

Медитация в тот день далась легче обычного, мана текла ровнее, глубже, и радиус восприятия через «Единение с Лесом» расширился на добрый десяток метров.

На Чёрный вяз я потратил две колбы глины, смешанной с концентрированным раствором. Обошёл дерево по кругу, втирая смесь в трещины коры и поливая землю у корней.

Работа заняла почти час, и всё это время я чувствовал на себе внимание, пристальное, безмолвное, непохожее на взгляд живого существа. Скорее, ощущение давления, мягкого и ненавязчивого, как ладонь, положенная на плечо.

— Это подарок, — сказал я вслух, когда закончил. Просто чувствовал, что так будет правильно. — Тебе необязательно было это нужно, верно? Ты простоял здесь тысячу лет без всяких подкормок. Но я подумал, что тебе может понравиться.

Вяз молчал. Ветер шевельнул листву высоко над головой, и пятнистый свет заиграл на чёрной коре.

Неделю спустя я вернулся, чтобы проверить результат.

Изменения были едва заметными, но они были. Кора в тех местах, куда я втирал смесь, выглядела иначе: трещины казались менее глубокими, а сама поверхность приобрела лёгкий блеск, словно дерево изнутри напиталось влагой и силой.

Но главное было в воздухе, он пах иначе. Сладко. Медово. Так, будто где-то рядом расцвело целое поле цветов, хотя вокруг не было ничего, кроме мха и папоротников.

Я сел у корней, прикрыл глаза и погрузился в медитацию.

Ощущение пришло почти сразу, гораздо быстрее, чем обычно. Сознание скользнуло вниз, к земле, туда, где корни вяза переплетались с потоками маны от трёх ручьёв.

Я чувствовал дерево изнутри: сок, текущий по стволу, листья, впитывающие свет, корни, ощупывающие почву в поисках воды и питательных веществ. И где-то на границе восприятия, там, где моё сознание касалось сознания вяза, мелькнуло что-то похожее на отклик, на признание или даже благодарность.

Деревья отвечают на заботу. Я понял это с абсолютной ясностью. Они принимают её и возвращают по-своему, облегчая медитацию, углубляя связь с маной, открывая доступ к чему-то, что обычно остаётся скрытым за барьером непонимания.

Подкормка для вяза была деликатесом. Ненужной роскошью. Чем-то вроде дорогого вина для человека, который может прожить на воде. Но именно поэтому она имела значение: я принёс подарок просто так, без требований и условий, и дерево это оценило.

Я открыл глаза и посмотрел на вяз.

Чёрная кора, изрезанная трещинами. Мох в углублениях. Ветви, уходящие в небо. Древний, молчаливый, терпеливый. Он ждал чего-то, и я начинал понимать чего: ждал того, кто придёт с уважением и готовностью слушать, ждал того, кто увидит в нём больше, чем просто дерево.

Лес вокруг меня дышал тысячей жизней, и каждая была связана с другой корнями, потоками маны, запахами, звуками, прикосновениями. Звери охотились и умирали, растения росли и гнили, насекомые ползали в подстилке, грибы оплетали корни деревьев сетью микоризы. Всё было связано, и я был частью этой сети, крошечным узелком в бесконечной паутине жизни.

Я стоял на пороге чего-то большего. Чувствовал это каждой клеткой тела, каждой каплей маны в каналах. Мир, в который я попал, был глубже и сложнее, чем казалось на первый взгляд, и он постепенно открывался мне, слой за слоем, тайна за тайной.

Оставалось только продолжать идти.

Сорт встретил меня ворчанием ещё до того, как колокольчик над дверью успел отзвенеть.

— Опять ты, — алхимик оторвался от перегонного куба, над которым курился зеленоватый пар, и вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже полосу сажи. — Что на этот раз?

Я выложил на прилавок мешочек с корневищами болотной живицы, связку серебрянки и глиняный горшочек, плотно закрытый промасленной пробкой.

— Пыльца Ночного Светоцвета. Собрал вчера, на третьем часу после заката. Качество должно быть выше среднего.

Сорт потянулся к горшочку с тем жадным блеском в глазах, который я научился распознавать за недели торговли. Он снял пробку, заглянул внутрь, втянул носом воздух и прикрыл веки.

— Выше среднего, говоришь… — пальцы нырнули в горшочек, зачерпнули щепотку золотистого порошка, растёрли между подушечками. Мелкие искры вспыхнули при контакте с влагой на коже. — Вик, это превосходное качество. Где ты нашёл свежий Светоцвет в это время года?

— Северный склон за Оленьим Яром. Там есть расщелина, куда солнце не попадает до полудня. Мох на камнях удерживает влагу, и Светоцвет цветёт на две недели позже обычного.

Сорт уставился на меня, забыв закрыть горшочек.

— Откуда ты это знаешь?

— Заприметил когда делал очередную вылазку.

Алхимик медленно поставил горшочек на прилавок, рядом с перегонным кубом. Его маленькие глазки буравили меня с тем выражением, которое появлялось у него всё чаще в последние визиты, смесью профессионального уважения и растущего раздражения.

— Ладно, — он потёр подбородок, оставляя ещё одну полосу сажи. — Двадцать серебряных за живицу и серебрянку. Сорок за пыльцу. Итого шестьдесят. Ты меня разоришь такими темпами.

Я покачал головой.

— Сорок пять за пыльцу. Ты сам говорил, что превосходное качество стоит на четверть дороже среднего.

Сорт недовольно фыркнул, но полез за кошельком. Монеты зазвенели на прилавке ровной стопкой, и я сгрёб их в поясной мешочек, не пересчитывая. Доверие между нами выстроилось на десятках подобных сделок, и мухлевать с суммой алхимик давно перестал. Но цену сбить порой все же пытался — это, скорее, было делом принципа.

— Теперь к делу, — я оперся локтями о прилавок. — У тебя были записи по стабилизации летучих эссенций. Те, что ты показывал в прошлый раз, на третьем листе. Я пробовал повторить процесс с вытяжкой из коры железного дуба, но состав расслаивается через два часа. Осадок выпадает хлопьями, цвет мутнеет.

Сорт перестал убирать горшочек и повернулся ко мне всем корпусом.

— Ты пробовал стабилизировать дубовую вытяжку?

— Да. По твоей методике, с добавлением спирта на третьем этапе. Пропорции выдержал точно, температуру контролировал по пузырькам. Всё как написано, но результат нестабилен.

— Какой спирт использовал?

— Зерновой, из запасов деда. Крепость примерно…

— Вот в этом и проблема, — Сорт поднял палец, и голос его приобрёл ту особую лекторскую интонацию, которая прорезалась у него каждый раз, когда разговор касался профессиональных тонкостей. — Зерновой спирт содержит примеси, которые реагируют с дубильными веществами коры. Тебе нужен очищенный, двойной перегонки, через угольный фильтр. Я могу продать тебе флакон, но учти, что он стоит…

— Не нужно. Покажи мне процесс очистки, я сделаю сам.

Сорт замолчал. Его глаза сузились, и я видел, как за ними работает мысль, прикидывая, что он теряет, но в этом мужичке была и то желание обучать, которое застыло, когда его ученик сбежал.

— Процесс очистки — это уже не сбор трав и не базовые рецепты, парень. Это алхимическая дистилляция, серьёзная работа с оборудованием и температурными режимами.

— Я справлюсь. Ты видел мои составы. Мазь заживления, укрепляющий отвар. Парализующая паста, которую я тебе приносил на прошлой неделе, ты сам сказал, что она не хуже твоей.

— Я сказал «почти не хуже», — буркнул Сорт, но в его голосе не было прежней уверенности.

Я достал из котомки берестяной свиток и развернул его на прилавке. Мелким почерком, перенятым у самого Сорта, были записаны результаты последних экспериментов: пропорции, температуры, время выдержки, побочные эффекты. Рядом с каждой записью стояла пометка системы оценки, которую я разработал для собственного удобства.

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в третью строку, — я модифицировал твой рецепт укрепляющего отвара. Заменил сушёную серебрянку на свежую, собранную в утренние часы. Эффективность выросла, но побочный привкус горечи усилился. Я думаю, проблема в эфирных маслах, которые разрушаются при сушке. Если добавить каплю мятного экстракта на последнем этапе…

— Стой, — Сорт перехватил свиток, поднёс к глазам. Его палец пробежал по строчкам, останавливаясь на каждой цифре. Губы шевелились беззвучно, пересчитывая пропорции. — Ты добавлял мяту после кипячения или до?

— После. За минуту до снятия с огня. Иначе летучие компоненты испарятся и толку от неё не будет.

— Хм, — Сорт перевернул свиток в поисках продолжения. — А вот тут, с парализующей пастой, ты написал, что увеличил долю огневки на четверть. Это рискованно, концентрация раздражителя может вызвать некроз здоровых тканей вокруг точки контакта.

— Вызывает, — кивнул я. — Но только при прямом нанесении на открытую рану. При контакте через шкуру мана-зверя эффект проникновения усиливается ровно настолько, чтобы пробить защитный слой, а некроз ограничивается подкожной клетчаткой. Я тестировал на шкуре серебристого оленя, той, что снял на прошлой охоте.

Сорт положил свиток на прилавок, аккуратно разгладил края ладонями. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Сядь, — сказал он наконец, кивнув на табурет у стены. — Чай будешь.

Это было приглашение другого порядка, я уже выучил его привычки достаточно хорошо, чтобы отличать вежливость от намерения. Сорт ставил чайник только тогда, когда собирался говорить серьёзно.

Медный чайник зашипел над маленькой печкой в задней комнате. Сорт достал две кружки, те самые, глиняные, с отколотыми краями, которые он использовал для «своих». Разлил кипяток, бросил по щепотке сухих листьев.

— Вот что я тебе скажу, Вик, — он сел напротив, обхватив кружку обеими ладонями. — Ты за последний месяц задал мне больше вопросов, чем мой бывший ученик за три года. И вопросы у тебя другие, не «что это за трава» и «сколько сыпать», а «почему эта реакция идёт именно так» и «что будет, если изменить третий компонент». Ты думаешь как алхимик, а это… — он покрутил рукой в воздухе, подбирая слово, — … редкость.

Я молча отпил чай, горьковатый, с привкусом полыни.

— Я подумывал предложить тебе ученичество, — продолжил Сорт, и его голос стал осторожнее, как у человека, который ступает по тонкому льду. — Официальное, с договором и печатью. Три года обучения, доступ ко всем моим записям, работа в лаборатории.

Он замолчал, вертя кружку в руках.

— Но потом подумал получше, — Сорт хмыкнул, и в этом звуке смешались самоирония и трезвый расчёт. — Торн мне этого не простит. Он ведь Хранитель Леса, а я у него внука переманиваю. Да и ты, положа руку на сердце, не из тех, кто будет три года за подмастерье сидеть. Верно говорю, парень?

Он поднял взгляд, и я увидел в его глазах ту хитрую, практичную искорку, которая делала Сорта тем, кем он был — выжившим одиночкой на краю цивилизации.

— Поэтому сделаем по-другому. Ты продолжаешь носить мне ингредиенты, те, что я сам добыть не могу. А я даю тебе читать всё, что у меня есть. Книги, свитки, записи учителя. Бери, копируй, возвращай в целости. Если найдёшь ошибки в моих рецептах, скажи, обсудим. Если придумаешь что-то новое, покажи, проверим вместе. Пойми меня правильно, просто так я тебя учить не буду, мне выгода тоже нужна.

Предложение на самом деле было щедрым. Щедрее, чем я ожидал от человека, который торговался за каждый медяк и разбавлял зелья для неразборчивых покупателей.

— Согласен.

Сорт кивнул, будто иного ответа и не ждал. Поднялся, прошёл к дальнему шкафу, скрытому за пыльной занавеской. Загремел замком, распахнул дверцы. Внутри, на четырёх полках, теснились книги, свитки, пачки пожелтевших листов, перевязанных бечёвкой. Запах старой бумаги и сухих чернил ударил в нос, густой и сладковатый.

— Начни с этого, — он вытащил толстый том в потёртом кожаном переплёте и положил передо мной. — «Основы трансмутации жидких сред», автор — мастер Хольц. Старая школа, но фундамент крепкий. Дальше возьмёшь записки моего учителя по стабилизации эссенций, это как раз то, что тебе нужно для дубовой вытяжки.

Я взял книгу, ощущая вес знаний под пальцами. Кожа переплёта была гладкой, отполированной сотнями прикосновений.

Следующие две недели я провёл в режиме, который выматывал сильнее любой тренировки. Утром разминка, сбор трав, работа с составами в хижине. Днём — вылазка в Предел за ингредиентами, которые требовал Сорт. Вечером, при свете масляной лампы я читал книгу Хольца, страница за страницей, с пометками на полях и вопросами, которые копились к следующему визиту.

Я возвращался к Сорту каждые два-три дня, и каждый визит превращался в допрос, который алхимик терпел с нарастающим изумлением.

— Хольц пишет, что температура кристаллизации зависит от чистоты растворителя. Но он не уточняет, какой именно параметр чистоты критичен — содержание солей или органических примесей?

— Органических, — Сорт отвечал, помешивая что-то в тигле. — Соли на кристаллизацию почти не влияют, если их концентрация ниже двух процентов.

— А если выше?

— Тогда кристаллы получаются мутными и хрупкими. Распадаются при первом нагреве.

— Я проверил это на практике. При концентрации солей в три процента кристалл, действительно, теряет прозрачность, но прочность падает только на двенадцать процентов, а не «полностью», как утверждает Хольц. Возможно, он работал с другим типом растворителя.

Сорт повернулся, забыв про тигель.

— Ты провёл эксперимент с кристаллизацией?

— Четыре серии по пять образцов, с разной концентрацией примесей. Результаты записал, — я протянул ему лист с аккуратной таблицей. — Хольц ошибается в выводах, но его методика наблюдения безупречна. Просто у него не было доступа к достаточному количеству чистого сырья для контрольной группы.

Сорт взял лист, пробежал глазами цифры. Его брови поднимались всё выше, пока не исчезли под линией волос.

— Ты критикуешь мастера Хольца.

— Я дополняю его данные. Разница есть. Так что не надо тут, — улыбнулся я в ответ.

На самом деле с обучаемостью у меня все было в порядке, я любил это дело, но в прошлой жизни времени не хватало, а теперь, когда у меня появился второй шанс и целая уйма времени, можно было расширить свои навыки.

Алхимик смотрел на меня секунд десять, потом медленно, с видимым усилием, положил лист на прилавок и вернулся к тиглю.

— Следующую книгу возьмёшь послезавтра, — буркнул он, помешивая содержимое с удвоенной энергией. — И принеси мне три связки свежей серебрянки, у меня запасы кончаются.

К концу второй недели полки Сортового шкафа заметно поредели.

Я прочёл «Основы трансмутации», «Записки о летучих эссенциях» мастера Гервина, «Практическое руководство по ядам и противоядиям» неизвестного автора и начал рукопись самого Сорта, его рабочий журнал за последние пятнадцать лет. Каждую книгу я возвращал с пометками, вопросами и результатами собственных экспериментов, которые проводил в хижине, используя оборудование, купленное у алхимика.

Сорт отвечал на вопросы всё охотнее, иногда увлекаясь настолько, что забывал про клиентов, стоящих у прилавка. Наши разговоры затягивались на часы, переходя от конкретных рецептов к общим принципам, от принципов к теориям, от теорий к спорам, в которых я приводил данные своих экспериментов, а Сорт парировал десятилетиями практического опыта.

Однажды утром я пришёл за очередной порцией материалов и застал алхимика за написанием письма. Сорт торопливо сложил лист, увидев меня, но я успел заметить адрес: «Мастерская Коваля, Верхний город, Ольмар».

— Попросил знакомого прислать кое-что из столицы, — алхимик ответил на мой незаданный вопрос с нарочитой небрежностью. — Пару трактатов, которых у меня нет. По каталитическим реакциям и стабилизации маны в жидких средах. Для… общего развития.

Для общего развития. Я подавил улыбку. Старый хитрец заказывал книги специально для меня, хотя ни за что не признался бы в этом вслух.

Но даже запасы Сорта оказались конечны.

В один из визитов, когда я вернул последний свиток из его коллекции и положил рядом стопку исписанных листов с результатами экспериментов, алхимик долго молчал, перебирая мои записи. Потом отложил их, снял очки, протёр стёкла полой фартука и посмотрел на меня с выражением человека, осознавшего, что зверь, которого он подкармливал, вырос крупнее клетки.

— Всё, — сказал он с тяжёлым вздохом. — Больше у меня ничего нет. Ты вычитал мою библиотеку до корки, выпотрошил… нет даже препарировал мой журнал до последней страницы, и если я правильно понял твои последние записи, ты уже модифицировал половину моих рецептов с результатами, которые превышают мои собственные. Пора повышать цены в полтора раза…

Он плюхнулся на табурет и скрестил руки на груди.

— Я алхимик, Вик, а ты «жрёшь» знания быстрее, чем я успеваю их добывать, — раздражение в его голосе было искренним, усталым и каким-то обречённым. — Мне нечему тебя учить. Через месяц ты будешь знать больше меня, а через два я сам буду ходить к тебе за советами. Я уже заказал через знакомых новые книги из Ольмара, но караван придёт не раньше чем через три недели. Так что пока у меня для тебя ничего нет.

Он помолчал, барабаня пальцами по столешнице.

— Знаешь что… — Сорт прищурился с тем выражением, которое появлялось у него перед особо рискованным торговым предложением. — Те практиканты из Академии, они ведь ещё здесь. Пока не уехали. У магов свои библиотеки, свои методики, свой подход к работе с маной. Может, у них найдётся что-нибудь полезное. Учебники, конспекты, заметки наставника. Попробуй поговорить, вдруг сторгуетесь.

Я выслушал предложение и кивнул.

— Подумаю.

— Подумай, подумай, — Сорт махнул рукой. — А мне пора работать. Заказ от целителя из Медвежьего Лога горит, третий день никак не могу добиться нужной концентрации…

Я вышел из лавки на залитую солнцем улицу. Предложение Сорта крутилось в голове, но энтузиазма не вызывало. Студенты этой Академии были магами, одарёнными, привыкшими к привилегиям и иерархии, в которой деревенский парень без формального образования стоял где-то между мебелью и прислугой. Связываться с их гордостью и самомнением означало тратить время на дипломатию, которая мне не давалась и в прошлой жизни.

Впрочем, была одна деталь, которая не давала отбросить идею целиком. Серебряный кулон с полумесяцем лежал во внутреннем кармане куртки. Луна, лучница с серо-зелёными глазами, оставившая его на ветке в ответ на мой букет. Единственная в группе, кто вёл себя в лесу разумно, кто контролировал окружение и думал на два шага вперёд.

Она мне нравилась. Глупо было бы отрицать это. Красивая девушка, которая умела стрелять из лука и не визжала от страха при виде мана-зверя. Мысль о ней возникала сама собой, когда я перебирал кулон в пальцах вечерами у очага, и тут же отступала, вытесненная более насущными заботами.

Мимолётная мысль. Приятная, согревающая, но далёкая от чего-то серьёзного. У меня хватало забот и без романтических осложнений.

Я убрал кулон обратно в карман и направился к рыночной площади за солью. Однако на полпути к бакалейной лавке мне пришлось замедлить шаг.

Марта стояла у лотка с лентами, перебирая пёстрые мотки с видом человека, которому ленты интересны примерно так же, как прошлогодний снег. Её взгляд метнулся в мою сторону, задержался, и девушка развернулась, расправляя плечи и приклеивая на лицо улыбку.

— Вик! Какая встреча. Давно тебя не видела в деревне.

Я кивнул ей, не останавливаясь.

— Марта.

— Подожди, — она шагнула мне наперёд, вставая на пути. — Я хотела спросить, ты ведь из леса возвращаешься? Мне мать просила узнать про мазь от суставов, Торн раньше делал, может, у тебя…

— У Сорта купи. Он держит в ассортименте.

Я обошёл её и двинулся дальше. За спиной послышался резкий вдох, почти всхлип, но я не обернулся. Через три шага её голос зазвучал вновь, чуть громче, чуть настойчивее.

— Ты даже поговорить не хочешь? Что я тебе сделала⁈

Я продолжал идти.

Воспоминания прежнего Вика хранились в дальнем углу памяти. Марта улыбалась мальчишке, принимала его неуклюжие знаки внимания и тут же рассказывала о них Гарету, зная, что тот придёт бить Вика. Пользовалась его влюблённостью как инструментом, чтобы раззадорить одного ухажёра другим, и ни разу не задумалась, чем это заканчивалось для парня, который возвращался домой с разбитым лицом.

Прежний Вик был ослеплён, слишком молод и глуп, чтобы увидеть манипуляцию ради развлечения. Я же видел её отчётливо, тем взглядом пятидесяти шестилетнего мужика, который пережил три развода и научился распознавать подобные схемы за километр.

Теперь, когда Гарет сбежал из деревни, пошёл слух, что парень отправился к людям графа, наниматься в услужение. Марта осталась без привычной игрушки. Ни парня, который таскался бы за ней хвостом, ни задиры, которого можно было натравить на конкурентов. А больше в деревне никого видного не было. Сын конюха и сын кузнеца — оба Гаретовские подручные, явно не стоили внимания.

И вот появляюсь я. Изменившийся, окрепший, с деньгами в кошельке и репутацией, которая росла с каждой неделей. Разумеется, её внимание развернулось в мою сторону, как флюгер по ветру.

Второй раз она перехватила меня у ворот, когда я возвращался из деревни с мешком соли и новым мотком верёвки.

— Вик! — Марта выскочила из-за угла крайнего дома с корзинкой в руках, явно караулила, но старалась сделать вид, что проходила мимо — ну такая себе актерская игра. — Подожди, я тебе пирог испекла. С ягодами. Мать говорит, ты любишь сладкое.

Мать Марты понятия не имела, что я люблю. Прежний Вик любил сладкое, это правда, но информация устарела на несколько месяцев и одну смерть. Мелочь, но как многое она меняет.

Я посмотрел на корзинку, потом на девушку. Она стояла, слегка наклонив голову, с тем выражением невинной заботливости, которое в прежние времена сводило мальчишку с ума.

— Спасибо, — сказал я ровно. — Не нужно.

И прошёл мимо.

На этот раз тишина за спиной была другой. Не обиженной, а злой. Я почти физически ощутил её взгляд, сверлящий мне затылок, и представил, как румянец заливает щёки девушки, привыкшей к тому, что парни, да и, наверное, ребята постарше, не отказываются от её пирогов.

Третья попытка случилась через два дня, на рыночной площади, при свидетелях. Марта окликнула меня от колодца, громко, чтобы слышали соседки.

— Вик, подожди! Я хотела извиниться, если обидела чем. Мы ведь раньше ладили, правда?

Ладили. Красивое слово для того, что прежний Вик и Марта называли отношениями. Он таскался за ней как привязанный, носил ей цветы и орехи из леса, а она кормила его улыбками ровно настолько, чтобы не отпускать, и использовала его щенячью преданность как рычаг давления на Гарета.

Стоило тому взбрыкнуть, Марта тут же оказывалась рядом с Виком, на виду у всей деревни. Стоило Гарету прибежать обратно, мальчишка получал холодное плечо и недоумённый взгляд, словно она понятия не имела, о чём он вообще. А потом оба делали вид, что ничего не происходит, и Вик снова ждал у её калитки, не понимая, что в этой игре ему отведена роль не ухажёра, а удобного инструмента.

Я остановился, повернулся к ней вполоборота.

— Мы никогда не ладили, Марта. И никогда не поладим.

Я ушёл, оставив её стоять у колодца с приоткрытым ртом и тремя соседками, которые уже перешёптывались за её спиной.

— Ну и вали. Ты всегда был никчёмным идиотом!

Девушка побагровела. Корзинка в её руке дрогнула, костяшки пальцев побелели на плетёной ручке. Она резко развернулась и зашагала прочь, чеканя шаг по утоптанной земле. Вот и твое настоящее лицо.

Три соседки у колодца проводили её взглядами и одновременно повернулись друг к другу. Шёпот зашелестел над площадью, как ветер по сухой траве.

Понравилась история? Жми Лайк!

Продолжение: https://author.today/reader/565730