Слепая тайна

Глава 31

Альба

Его лицо и тело покрывают шрамы. Я вижу их на его лице — точнее, на левом профиле — и на шее, и легко могу представить, что они продолжаются под этой футболкой, скрывающей от меня вид его израненной кожи.

Я слышу его прерывистое дыхание. Он боится моей реакции, моего поведения. Я же остаюсь неподвижной, как статуя.

А внутри меня складывается пазл. Все встает на свои места, и мое сердце замирает еще сильнее.

Тот тихий голос в моей голове, что просил меня подождать еще чуть-чуть, теперь шепчет без тени снисхождения, но со всей возможной нежностью: «Видишь, я была права».

Да, ты была права. Эта вылазка стоила свеч.

Раз мы так близко, легкого дуновения ветерка достаточно, чтобы донести до меня его запах — аромат дерева, кедра.

Он здесь. Потому что это он, правда? Не может быть иначе, не может быть другим мужчиной, чем тот, что был между простынями.

Тео.

Мой Тео.

Я тут же себя поправляю. Нет, он не мой. Он не прислал ни весточки после той безумной ночи. Но он здесь, и неспроста. Должно быть объяснение. Я перебираю в голове все возможные варианты, взвешиваю все «за» и «против», но это не продвигает меня ни на йоту.

Собрав все свое мужество, я делаю первый шаг.

— Тео…?

Мужчина поднимается и смотрит на меня так, словно я только что осветила его мир.

— Альба.

О Боже.

Я больше не владею ни своим телом, ни сердцем, и слезы наворачиваются на глаза разом, отягощая веки. Тео в Париже, в моем районе, он стоит передо мной, и мне хочется выкричать кучу бессвязных слов, но прежде всего громкое: «Черт возьми, я люблю тебя!» — и если это можно сопроводить одним или даже десятком поцелуев, то почему бы и нет!

— Ты… — начинаю я смущенно.

Мой взгляд скользит по его коже. Широкий вырез футболки открывает шрамы, которые я ощущала под пальцами — неровные, глубокие следы. Я задавалась вопросами в ту ночь, но, унесенная желанием и страстью, не придала этому большого значения. Шрам сантиметров десять тянется по его щеке. Он рельефный, с белыми полосами, все еще припухшими.

Его левый глаз будто в дымке, покрыт бледной, белесой пленкой. Он хорошо видит им? Другой шрам, начинающийся у брови и заканчивающийся на скуле, пересекает все лицо.

Меня поражает не столько их наличие, сколько обожженная, глубоко поврежденная кожа, которая на щеке и части лба все еще розовая и сморщенная. У меня сжимается желудок. Боль, должно быть, была ужасной, невыносимой. Не смею представить, через что прошел Тео, и меня охватывает тошнота. Я машинально прикладываю руку к груди, но вижу, что Тео воспринимает этот жест неправильно. Он напрягается, сжимает кулаки у бедер, и кажется, даже его челюсть сводит судорогой.

Его взгляд темнеет, он делает шаг назад, и я, будто в отражении, делаю шаг вперед.

— Нет, не уходи, — приказываю я ему.

— Я отталкивающий. Я чудовище.

Так вот в чем дело. Вот что он думает о себе.

Вдруг все складывается.

Вот почему на его профиле в Lovemate не было фотографий, почему он никогда не показывал свое лицо и не описывал внешность в переписке, почему отказывался раскрыться, почему настоял на повязке на моих глазах при встрече в Лиссабоне. Он боится самого себя. Боится того отражения, что видит в зеркале. Боится, что я отвергну его, что не смогу полюбить его самого, что его шрамы заставят меня сбежать, словно я так и не открыла чувствительного мужчину под этой броней. Я — источник его страха. Его фобия, в конечном счете, в том, что я увижу его таким, какой он есть, и плохо отреагирую. Боже мой…

— Ты боишься моего осуждения, — выдыхаю я, и пелена неведения спадает.

— Как мне его избежать? Ты сама видишь, на что я похож. Посмотри, какую реакцию я вызываю, — говорит он, проводя рукой, словно указывая на всю улицу.

Он прав. Люди, которые проходят мимо или пересекают площадь, останавливаются, увидев его. На их лицах мелькают разные эмоции, но ясно, что в целом они не самые приятные или доброжелательные.

Я подхожу ближе, сокращая дистанцию между нами, и когда поднимаю руку, чтобы прикоснуться к его левой щеке, чувствую его невольное движение отпрянуть.

Его взгляд бегает. Он боится меня. Я могу разбить ему сердце и, вероятно, заодно и душу. А вместо этого мне хочется лишь дать ему силы преодолеть все это.

Он заново научил меня жить, я должна сделать то же для него.

— «Нормальность одних не должна измеряться нормальностью других. Твое сердце — единственный проводник твоей души, твоего принятия себя, того, кем ты хочешь быть». Это слова моего психолога, Мистера Надежды.

— Мудрый человек, — отвечает он хриплым голосом.

— Не правда ли? Я не уйду, если только ты не попросишь меня об этом, — заявляю я после короткой паузы. Я хочу остаться здесь, с тобой, хочу видеть тебя, касаться тебя, чувствовать твой запах. Я хочу знать твое тело так же, как твой разум. Позволь мне увидеть тебя.

Тео делает вдох, и я чувствую, как воздух покидает его, когда он начинает говорить. Его свободная рука хватает мою, и он сплетает пальцы с моими.

— У меня нет ни малейшего желания просить тебя об этом. Я не должен был сбежать, как вор.

— Работа.

Я пожимаю плечами в жесте показного понимания.

— Нет, трусость. Ты была так прекрасна, что я убедил себя — у меня нет шансов без той повязки, что скрывала меня от тебя. Я неделями сожалел обо всем, что написал. Миссия пошла не так, случился пожар, я был ранен.

Я сжимаю его руку крепче. Мое беспокойство заметно, и я быстро оглядываю его тело, будто хочу удостовериться и успокоиться, что с ним все в порядке.

— Все в порядке, — отвечает он, эхом моим мыслям.

— Но…

Я останавливаюсь. Хочу ли я ворошить все это? Я знаю, чего хочу: его. Чтобы попытаться построить крепкие отношения — если, конечно, он тоже этого хочет — нужно быть честными и рассказать все. Я видела это во всех возможных романтических фильмах, и Боже, сколько же я их пересмотрела в последнее время!

— Ты можешь сказать мне все, Альба.

— Ты не получил мое сообщение?

— О, получил.

Тео высвобождает наши руки, проводит своей по лицу, а затем заводит ее за шею. Ему неловко. Я знала, что не стоило признаваться ему в своих чувствах в том сообщении. Какая же я дура! Он испугался и сделал то, что сделал бы на его месте любой.

— Ты потрясла меня, Альба. Если бы ты знала хотя бы один процент того, что я чувствую в твоем присутствии и в твоем отсутствии! Я теряюсь, когда не думаю о тебе, и, к счастью, это почти не случается! Ты не покидаешь ни мой разум, ни мое сердце. Твое сообщение заставило меня приехать в Париж и все организовать, оно помогло мне преодолеть мою фобию и узнать твою.

О…

— У меня агорафобия. Ну, я пытаюсь справляться со своими страхами. Постепенно.

— И ради тебя я хочу преодолеть свои шрамы и свою травму. Я хочу бороться за твои прекрасные глаза, хочу просыпаться каждый день под твой восхищенный взгляд. Хочу быть мужчиной твоих ночей, твоих нежных тревог и мечтаний. Позволь мне быть тем, кто любит тебя так сильно, что готов умереть от этого. Не всегда будет легко и безоблачно, но позволь мне пообещать бороться за каждый твой вздох счастья.

Я не замечала их до сих пор, но слезы теперь текут по моим щекам без остановки. Грудь вздымается под тяжестью прерывистого от эмоций дыхания. Тео обещает мне луну, обещает весь мир, а я хочу только его. Я стираю слезы как могу, тыльной стороной ладони. Некрасиво шмыгаю носом, но мне все равно.

— Тео, ты — моя «десятка», и тут нет никаких «но», — шепчу я ему, прежде чем броситься ему на шею. — Ты — тот, кого я не ждала, но кто стал моей самой прекрасной неожиданностью, моим лучшим незнакомцем, — шепчу я ему.

Мои губы с силой приникают к его. Мне нужен этот поцелуй, это дыхание. Мне нужна та сила, что он мне дает и которой я хочу поделиться с ним. Его руки скользят к моим бедрам и прижимают меня к нему лихорадочно-крепко.

Никто бы не поверил, что наша история была предопределена. И все же мы вместе дадим ей нужные слова. Она напишется, расцвеченная нашими страхами и тревогами, но прежде всего — любовью и силой, которую она дает.

Любовь — это всегда «десятка», несмотря на все возможные «но». Нет ничего более настоящего.