Советская одноактная драматургия, 1978

В. Розов НЕЗАМЕНИМЫЙ Комедия положений

В о р о н я т н и к о в А в д е й В а л е н т и н о в и ч, 55 лет.

Ч а ш к и н а Е в д о к и я Ф е д о р о в н а, 53 лет.

С е м и н Г р и г о р и й Я к о в л е в и ч, 26 лет.

Похожий на красный уголок кабинет начальника цеха. В кабинете — В о р о н я т н и к о в. Он и есть начальник. Быстро входит Ч а ш к и н а.

Ч а ш к и н а. Пришел. Получай сокровище… (Кивает на дверь.)

В о р о н я т н и к о в. Не хочу я с ним говорить, противно. Выгнать его с завода к чертовой матери сразу и навек! О чем говорить!

Ч а ш к и н а. Не пыли, не пыли! Я себе за правило взяла: пусть тому плохо будет, кого я наказать хочу, а не мне. А то не бережем мы себя, расходуем щедро.

Дверь приоткрылась. Не входя в комнату, просунулся С е м и н.

С е м и н (широко улыбаясь). Здравствуйте, Авдей Валентинович!

В о р о н я т н и к о в (резко). Закрой дверь, я занят.

С е м и н аккуратно прикрыл дверь.

Ч а ш к и н а. Вызвал, так уж чего…

В о р о н я т н и к о в. Пусть сидит! Пусть ждет! Пусть томится! Я его попытаю!

Ч а ш к и н а. Да не трави ты себя, не трави! Его трави.

В о р о н я т н и к о в. Он думает: чего его левая ноздря захочет, то и подай?! Распустился! Ничего, соберу в комок! Ты мне объясни, Дуся, как можно без всяких уважительных причин три дня подряд прогулять? Ты бы могла так поступить, да еще улыбаться?

Ч а ш к и н а. Нет, конечно.

В о р о н я т н и к о в. А он может! А? Распустился!

Ч а ш к и н а. Да что ты на меня-то кричишь, ты на него кричи, если уж зашелся.

В о р о н я т н и к о в. Вот своей бы этой рукой взял за шиворот и — прямо за ворота!

Ч а ш к и н а. А кто вместо?

В о р о н я т н и к о в. И волчий билет! Чтоб никуда, никогда, ни при каких! Разве что отхожие места чистить.

Ч а ш к и н а. Перестань.

В о р о н я т н и к о в. Строгий выговор. Согласна?

Ч а ш к и н а. Согласна.

В о р о н я т н и к о в. С предупреждением.

Ч а ш к и н а. За.

В о р о н я т н и к о в. Ты его поганую рожу хоть с аллеи передовиков сняла?

Ч а ш к и н а. Сказала.

В о р о н я т н и к о в. А то вхожу во двор, и первое личико — его. Да еще улыбается во все зубы. И зубов-то у него, видать, не тридцать два, как у людей, а штук двести, как у крокодила. Какой дурак рисовал!

Ч а ш к и н а. А ты когда входишь, налево не смотри, а сразу направо, где наши достижения показывают.

В о р о н я т н и к о в. Остришь, что ли?

Ч а ш к и н а. Серьезно.

В о р о н я т н и к о в. То-то! Я еще Семена Ильича попрошу, чтобы его тринадцатой зарплаты лишили. Премиальные ему пусть и во сне не снятся, это уж само собой…

Ч а ш к и н а. Ну, относительно премиальных…

В о р о н я т н и к о в. Ничего, ничего… Все равно вдвое больше моего зарабатывает… Что бы ему еще придумать, Дуся?

Ч а ш к и н а. Вроде бы все исчерпал.

В о р о н я т н и к о в. Еще надо… в стенгазету о нем фельетон послать. Да, Пятнашкину закажем, он обязательно сделает.

Ч а ш к и н а. Пятнашкин о нем в прошлом месяце панегирику написал, до небес поднял.

В о р о н я т н и к о в. Да, спел дурак арию. Вот уж поистине: заставь богу молиться — он и лоб расквасит. Ничего, если на журналиста хочет, пусть учится, должен быть гибким.

Ч а ш к и н а. Другому закажем.

В о р о н я т н и к о в. Пятнашкина читать любят, у него талант. Лучше бы он…

Опять в дверь заглядывает С е м и н.

С е м и н (улыбаясь). Я тут, Авдей Валентинович.

В о р о н я т н и к о в (рявкнул). Закрой дверь, тебе сказано!

С е м и н исчез.

Ч а ш к и н а. Да зови ты его, зови, будет тебе!

В о р о н я т н и к о в. Не могу! Как увижу его личико — плохо делается. Ты ему скажи, чтоб он не улыбался больше.

Ч а ш к и н а. Сядь остынь.

Воронятников хотел что-то сказать, но Чашкина не дала.

Посчитай до тысячи, Авдей. Молчи и считай. Молчи. Считай.

Пауза.

Ну?

В о р о н я т н и к о в. Что?

Ч а ш к и н а. Сколько насчитал?

В о р о н я т н и к о в. Семь.

Ч а ш к и н а. Да ты не так медленно!

В о р о н я т н и к о в. Я не медленно. Но я до трех досчитал, а в уме мелькнуло: хорошо бы ему еще знаешь какое наказание придумать…

Ч а ш к и н а. Зови. (Пошла к двери.)

В о р о н я т н и к о в. Ты уходишь?

Ч а ш к и н а. Нет, тут буду.

В о р о н я т н и к о в. Да уж не уходи. Пускай!

Ч а ш к и н а (открыла дверь). Семин, входи!

Никто не входит.

Семин!

Ответа нет.

Гришка! (Вышла за дверь и скоро вернулась.)

В о р о н я т н и к о в (недоуменно). Где он?

Ч а ш к и н а. Сказали — в буфет пошел, ситро выпить.

В о р о н я т н и к о в (задыхаясь от гнева). Ай-яй-яй! (Ходит по комнате.) Знаешь, я теперь психику тех, которые убивают, понимаю.

Ч а ш к и н а. Да сам же ты ему сказал: погоди.

В о р о н я т н и к о в. Он и должен ждать, а не в буфете опохмеляться! Он там будет ситро лакать, эскимо облизывать… а мы… (Задохнулся.)

Ч а ш к и н а. Сейчас позовут его, я сказала. Подождем.

В о р о н я т н и к о в. Ну что ж, подождем их превосходительство. Нам ведь и делать нечего, как их ждать. До чего же мы их… (Чуть не заплакал.) До чего же мы их распустили, Дуся, этих незаменимых. Так вознесли, что и самим уж не достать. Ничего, я дотянусь!

Стук в дверь.

Кто там?

С е м и н (приоткрывая дверь). Разрешите войти?

Ч а ш к и н а. Входи.

С е м и н входит. Он большой, румяный, молодой, счастливый.

С е м и н. Теперь можно?

Ч а ш к и н а. Я тебе сказала — можно.

С е м и н (аккуратно прикрыл дверь). Здравствуйте, Авдей Валентинович.

Пауза.

(Робко и мягко.) Я говорю, здравствуйте, Авдей Валентинович.

В о р о н я т н и к о в (быстро). Здравствуй-здравствуй.

Пауза.

Достукался?

Семин молчит.

Что скажешь?

Семин молчит.

Улыбаешься, значит?

С е м и н. Это я от смущения, Авдей Валентинович.

В о р о н я т н и к о в. Знаешь, что тебе по заслугам положено?

С е м и н. Угадываю.

Ч а ш к и н а. Говори, Григорий, не валяй дурака. Угадываю.

С е м и н. Чего говорить, все ясно.

В о р о н я т н и к о в. Вот именно.

С е м и н. Виноват.

В о р о н я т н и к о в (взревев). Ты со мной, как с милиционером, не надо: «виноват», «товарищ начальник», «виноват», «простите». Эту вашу тактику мы давно освоили. Ты понимаешь, что натворил, в какое положение всех поставил?!

С е м и н. Чувствовал.

В о р о н я т н и к о в. В конце месяца! В конце квартала! Мы все жили как каторжные, как проклятые… Никогда еще так туго не было.

С е м и н. Я понимаю. Если бы в начале месяца, тогда, собственно, и говорить было бы не о чем. Я и сам переживал: как, думаю, вы тут без меня…

В о р о н я т н и к о в. Четыре дня осталось до первого, четыре! Ты это соображаешь?

С е м и н. Я попробую… постараюсь…

В о р о н я т н и к о в. Нет у меня, Григорий Яковлевич, для вас слов. Есть, да в горле сидят, не выскакивают. А уж если выскочат…

Ч а ш к и н а. Авдей Валентинович!

В о р о н я т н и к о в. Почему ты прогулял, Семин?

С е м и н (расплылся). Сын родился…

В о р о н я т н и к о в. У всех дети рождаются.

С е м и н. У меня первый.

В о р о н я т н и к о в. У всех сначала первый, потом пятый, потом сорок девятый. Вон у Шамарина тоже третьего дня ребенок родился — Шамарин не прогулял.

С е м и н. Так у него девочка… Я и сам не знаю, как это вышло…

В о р о н я т н и к о в. Чего не знаешь?

С е м и н. Меня, понимаете, ошарашило…

В о р о н я т н и к о в. Чем это тебя ошарашило — пол-литром?

С е м и н. Нет. И как человек устроен!.. Ну, думаю, будет ребенок, и все. А как узнал, будто во мне что-то перевернулось. И весь свет по-другому представился. Так весело было!

В о р о н я т н и к о в. Наверное, не скучал. Я вот, например, когда у меня сын родился, не то что не прогулял — и в мыслях не было.

С е м и н. Так это вы. Потому вы начальник, а я рядовой.

В о р о н я т н и к о в. Не смей!

С е м и н. Что?

В о р о н я т н и к о в. За дурака меня считать. Знаешь, милый, почему я не прогулял?

С е м и н. Вы другой человек.

В о р о н я т н и к о в. Брось, тебе говорю, брось, человек я такой же, как все. А в наше время за двадцать минут опоздания знаешь что было?

С е м и н. Что?

В о р о н я т н и к о в. Ладно, я тебе историю преподавать не буду. Сам читай, развивайся. Ты понимаешь, что ты за свое удовольствие теперь получишь?

С е м и н. Понимаю.

В о р о н я т н и к о в. Премиальные — пусть и не снятся. Это тоже доведи до сознания.

С е м и н. Ясно.

Ч а ш к и н а. Вот, Гриша, в какое ты себя положение поставил. Хотели тебя к премии, благодарность вынести.

В о р о н я т н и к о в. Портрет с аллеи сымаем.

С е м и н. А куда его?

Воронятников, Кого?

С е м и н. Портрет-то.

В о р о н я т н и к о в. Можем на память подарить. Повесь дома на стенку или сверни в трубочку и храни как память о лучших днях жизни. Работу попроще будешь получать, о толстом рубле и не думай.

С е м и н. Ну уж, Авдей Валентинович… У меня теперь увеличение семейства, а вы… Вон в Болгарии — как ребенок родился — пособие. И рождаемость стимулирует, и справедливо. Хоть небольшой, а рост.

В о р о н я т н и к о в. Зря вас за рубежи пускают. Не те впечатления вы оттуда привозите.

С е м и н. А я туда не сам просился, меня для обмена опытом посылали. Мне бы еще и в Соединенные Штаты съездить. Там, говорят, кое-что посмотреть можно.

В о р о н я т н и к о в. Знаю, чего тебе наглядеться хочется. Стриптиз.

С е м и н. Зачем мне стриптиз, у меня жена есть. Я бы технику посмотрел.

В о р о н я т н и к о в. А зачем тебе смотреть? С твоим-то отношением к делу? Ты бы попробовал там, в своих Соединенных Штатах, на заводе три дня прогулять, что бы тебе было, а?

С е м и н. Так ведь там капитализм.

В о р о н я т н и к о в. То-то! На таких, как ты, не капитализм надо, а прямо феодализм… Ладно, не отвлекай. На тринадцатую получку тоже особо не рассчитывай, может, и обойдут.

Семин молчит.

Вот, значит, Григорий Яковлевич, какая у тебя теперь программа жизни будет. Усек?.. Что задумался? Может, я тебя обидел, а?

С е м и н (раздумывая). Вроде нет. Все правильно.

В о р о н я т н и к о в. В таком случае, разговор окончен, товарищ Семин, иди… Что стоишь? Вопросы есть?

С е м и н. Нехорошо все…

В о р о н я т н и к о в. Сочувствую.

Ч а ш к и н а. Ты, Гриша, очень не огорчайся. Докажешь трудом — и портрет обратно повесим. А премии уж само собой пойдут.

С е м и н (в раздумье). Нехорошо…

Ч а ш к и н а. Что нехорошо, Гриша?

С е м и н. Стыдно.

В о р о н я т н и к о в. Ты бы со своей совестью раньше советовался — до прогула.

С е м и н. Можно у вас, Авдей Валентинович, листочек бумаги попросить?

В о р о н я т н и к о в. Чего-чего — бумага есть, не жалко. (Протягивает Семину листок бумаги.) На!

Ч а ш к и н а. Зачем это тебе, Гриша?

С е м и н (Воронятникову). Можно, я тут присяду и вашей ручкой воспользуюсь? Свою обронил где-то.

В о р о н я т н и к о в. Садись, если приспичило. Завещание, что ли, сочиняешь?

С е м и н. Я, Авдей Валентинович, заявление об уходе хочу написать. (Присел к столу, взял ручку, положил лист бумаги на стол.) Кому писать надо, Евдокия Федоровна?

Ч а ш к и н а. Ну что ты… заявление… с чего это?

С е м и н. Стыдно…

В о р о н я т н и к о в. Гулять тебе не было стыдно.

Ч а ш к и н а. Погоди, Авдей. (Семину.) Чего тебе стыдно, Гриша?

С е м и н. Портрет снимут — все ехидничать начнут, острить. Ага, мол, достукался. Мне и так Переверзев Алексей говорит: чего это ты детей заводить вздумал, от них одни неприятности. У него трое.

Ч а ш к и н а. Глупости он говорит.

С е м и н. В дирекцию или в отдел кадров писать?

В о р о н я т н и к о в (Чашкиной). Ему не стыдно, Дуся, нет, его по самолюбию ударили: как же, носились как курица с яйцом, а теперь по носу.

Ч а ш к и н а. Я говорю, погоди, Авдей, помолчи!

С е м и н. Конечно, и самолюбие.

В о р о н я т н и к о в. Ага! Гонору в таких, как ты, полный пузырь накачали, распирает.

Ч а ш к и н а. Авдей!

В о р о н я т н и к о в. Чего — Авдей, чего — Авдей! (Семину.) Я тебе неправильно все меры взыскания нарисовал?

С е м и н. Правильно. Я же не возражаю.

Ч а ш к и н а. Так чего же?

С е м и н. Я уйду все-таки.

В о р о н я т н и к о в. Куда ты уйдешь?

С е м и н. На изоляторный. У меня там дружок. Он и то говорит: что ты на своем ишачишь, присох, что ли, у нас на целых двадцать пять больше получать будешь, иди к нам.

В о р о н я т н и к о в. Вот, Дуся, вот! У них у всех одна арифметика в уме.

С е м и н. Нет! Я как раз говорил: не пойду. Но теперь, видать, судьба.

В о р о н я т н и к о в. Дуся, судьба у него! Ты слышишь, у него судьба! Ах бедный, несчастненький он! Судьбинушка ты горькая! (Кричит.) Это у меня судьба, не у тебя! Иди, иди на свой изоляторный, там ты нас еще вспомнишь!

С е м и н. Да вы не нервничайте, Авдей Валентинович, я же сказал — ухожу. (Пишет.)

Ч а ш к и н а. Чего ты пишешь, Григорий, чего?

С е м и н. В дирекцию решил.

Ч а ш к и н а. Выйди-ка отсюда на минутку. Выйди, выйди, мне с Авдеем Валентиновичем конфиденциально надо.

Семин пошел к двери.

Оставь бумагу, потом допишешь. И не отходи далеко.

С е м и н. Слушаю. (Ушел.)

В о р о н я т н и к о в. Ты чего?

Ч а ш к и н а. Я прошу тебя: сиди и молчи. Уйдет он.

В о р о н я т н и к о в. Ну и к лешему!

Ч а ш к и н а. Я тебя понимаю, Авдей. Но сейчас все. Ша! Семин наш, никуда его отпускать нельзя. Ты же знаешь, у него руки золотые. Как без него будем?

Воронятников молчит.

То-то. Остынь.

В о р о н я т н и к о в. Как же можно…

Ч а ш к и н а. Да если Иван Никитич узнает, что ты Семина упустил…

В о р о н я т н и к о в. Иван Никитич в отпуске.

Ч а ш к и н а. А приедет? Семин тебе сказал: поднажмем, вывернемся. А без него? Молчи, Авдей, молчи! Портрет его заел. Черт с ним, оставим портрет, пусть висит, его самолюбие тешит. Хватит и строгого выговора.

В о р о н я т н и к о в. С предупреждением.

Ч а ш к и н а. И премиальными стукнем. Разве мало?

В о р о н я т н и к о в. Ладно, черт с ним, пусть висит.

Ч а ш к и н а. И помолчи.

В о р о н я т н и к о в. Попытаюсь.

Ч а ш к и н а. Уткнись в бумаги, будто дело делаешь. Сама договорюсь. (Пошла к двери, открыла.) Семин, входи.

С е м и н (входя). Можно?

Ч а ш к и н а. Можно. Мы тут посоветовались с Авдеем Валентиновичем, решили пойти тебе навстречу: портрет оставим. Парень ты молодой, тем более теперь — отец семейства. Ставить тебя в положение не хотим.

С е м и н. Спасибо, Евдокия Федоровна. И вас благодарю, Авдей Валентинович.

Воронятников, будто не слышит, уткнулся в бумаги.

Спасибо вам, Авдей Валентинович, говорю.

В о р о н я т н и к о в. Слышу, слышу, не глухой. Виси на здоровье, срамись.

С е м и н. Почему же «срамись»?

В о р о н я т н и к о в. А потому, что скажут: вон, посмотрите на этого гулену, у которого выговор с предупреждением. Улыбка-то твоя зубастая там в самый раз будет. Смех! Ну поблагодарил — и ступай. Надеюсь, поступок свой прочувствовал.

С е м и н. Нет, Евдокия Федоровна, уйду я все-таки!

Ч а ш к и н а. Куда?

С е м и н. На изоляторный.

Ч а ш к и н а. Ну чего ты, сказали — портрет оставим, значит, оставим.

С е м и н. Авдей Валентинович справедливо подметил: какой же портрет, когда строгий выговор, да еще с предупреждением. Смех!

Ч а ш к и н а. Гриша, у тебя же проступок: три дня. Это же справедливо.

С е м и н. А я разве говорю, что несправедливо? Конечно, справедливо: не гуляй, так тебе и надо.

Ч а ш к и н а. Ну так что?

С е м и н. Все равно срам. С предупреждением…

В о р о н я т н и к о в. Может, тебе без предупреждения охота?

С е м и н. Это уж как пожелаете. (Садится к столу, пододвигает к себе листок бумаги.)

Ч а ш к и н а. Что ты сел, что?

С е м и н. Напишу. По желанию надо, да?

Ч а ш к и н а. По какому желанию?

С е м и н. По собственному.

Ч а ш к и н а. Погоди!

С е м и н. Чего ж годить, Евдокия Федоровна… Конечно, все в меня тыкать будут: огреб, мол, выговор, достукался… Я все-таки передовой, мне обидно.

В о р о н я т н и к о в. Обидно ему, Дуся, обидно!

Ч а ш к и н а. Авдей!..

В о р о н я т н и к о в (резко вскакивая из-за стола). Да я его!..

Ч а ш к и н а (перекрикивая). Семин, выйди!

С е м и н (встал). Совсем уйти?

Ч а ш к и н а. Нет, жди, я позову. Далеко не ходи.

С е м и н вышел.

Ну кто тебя за язык тянул дразнить его?

В о р о н я т н и к о в. Я? Его? Дразнил?

Ч а ш к и н а. Он же самолюбивый.

В о р о н я т н и к о в. А я нет? У меня кожа, как у слона? Нет, не кожа, кора дубовая! Он самолюбивый? Он бессовестный, а не самолюбивый. Был бы самолюбивым, честь бы свою берег, вот что!

Ч а ш к и н а. Мы же в безвыходном! Четыре дня осталось, а он может. Ты пойми, он всех спасет: и тебя и меня. Всех! Да и нельзя его отпускать. Таких по всей стране с огнем ищут, с руками рвут. Ты же все лучше моего понимаешь. Снимем с него это — с предупреждением, можно и просто — выговор. Подумаешь! Что значит — с предупреждением? Так, пустое слово. Не цепляйся. Выговор — это крепко. (И, не дождавшись согласия Воронятникова, крикнула в дверь.) Семин, войди!

Вошел С е м и н.

Сядь. Да не к столу, а сюда. Снимает с тебя Авдей Валентинович «с предупреждением». Он добрый, душа-человек. Все! Иди, Гриша, работай. (Видя, что Семин о чем-то думает, быстро.) Мальчика-то как назвали?

С е м и н. Пантелеймоном.

Ч а ш к и н а. Как?

С е м и н. Пантелеймоном. Это жена захотела. Она учительница у меня, мудрует. Говорит: зря древние имена из обихода вышли. (Улыбается.) Эксперимент, значит, делаем. Вроде как ученые себе чуму или холеру прививают. (Смеется.) Я ей говорил: будет мальчик, три месяца делай что хочешь. Вот она и начала. (Весело.) Авдей Валентинович, да снимите вы с меня совсем этот выговор. На кой он? У меня настроение радостное, а вы его портите. Вон социологи говорят: у рабочего хорошее настроение надо поддерживать, тогда производительность труда поднимается. Вы на эту лекцию ходили? Я ее с удовольствием слушал.

В о р о н я т н и к о в. «С удовольствием»! А как же тебе ее без удовольствия слушать, когда вся страна, все ученые только и делают, что о твоем хорошем настроении пекутся. А ты все хамеешь и хамеешь!

Ч а ш к и н а. Авдей!

В о р о н я т н и к о в. Думаешь, ты передовик? Как бы не так! У тебя руки золотые, а до передовика-то еще пыхтеть и пыхтеть! Тебя для стимула на аллее вывесили, а ты и вообразил! Ты не передовик! Ты задовик, вот кто ты! Задовик!

Ч а ш к и н а. Авдей!

С е м и н (идет к столу, садится на стул, пододвигает к себе бумагу). Я с вами, Авдей Валентинович, браниться не буду, не так воспитан. (Пишет.)

Ч а ш к и н а. Семин, погоди!

В о р о н я т н и к о в. Пусть пишет, пусть!

Ч а ш к и н а. Авдей, не надо.

С е м и н. Выговор мне… Кто же после этого меня в бригаде уважать будет? Какой уж тут подъем…

Ч а ш к и н а. Снимем выговор.

В о р о н я т н и к о в. Нет, не снимем!

Ч а ш к и н а. Авдей, сядь. Семин, выйди.

С е м и н. Да разве он понимает современного рабочего человека!

В о р о н я т н и к о в. Не понимал, не понимаю и понимать не хочу! Голову дам отрубить, а на своем стану. Выговор не сниму.

С е м и н. Тогда я…

Ч а ш к и н а. Семин, сядь! Авдей, выйди… то есть, наоборот, ты сядь, я уйду… то есть я сяду, а ты выйди… Тьфу! Тихо! Выйди, Семин.

С е м и н. Пожалуйста. (Пошел.)

Ч а ш к и н а. И будь недалеко.

С е м и н. Знаю. Вы недолго — я обедать хочу. (Вышел.)

Ч а ш к и н а. Авдей…

В о р о н я т н и к о в. Дуся, не надо! Портим мы их, разлагаем, волю они берут, все забирают без остатка.

Ч а ш к и н а. Да делать-то что, что делать, я тебя спрашиваю? Кто он мне — сват, брат? Я об общем деле думаю, об общегосударственном.

В о р о н я т н и к о в. Пусть меня за него выгонят: упустил, мол, золотые руки. Нет, не упустил — выгнал!

Ч а ш к и н а. Никто тебя не тронет, и не в тебе дело. План надо дать — это главное, смысл. План! Ты не кипятись. У тебя всегда государственная голова была, ты всегда широко мыслил, верно?

В о р о н я т н и к о в (остывая). Верно.

Ч а ш к и н а. Ну и презирай его в душе, ненавидь даже, но интересы общие выше ставь. Пари над ним, ты умеешь парить, орел. Так говорю?

В о р о н я т н и к о в. Парить умею.

Ч а ш к и н а. И все! Нужен он сейчас. (Зовет.) Семин! Иди сюда!

Входит С е м и н.

С е м и н. Сняли?

Ч а ш к и н а. Гришка, Гришка, любим мы тебя, потому и балуем.

В о р о н я т н и к о в. Теперь он премиальные обратно требовать будет.

Ч а ш к и н а. Авдей!

С е м и н. У всех будут премиальные, а у меня нет. Ко Дню-то Конституции всегда было.

Ч а ш к и н а. Гриша, Гриша, это уж на вымогательство похоже.

С е м и н. Я, Евдокия Федоровна, всяких этих красивых слов не боюсь, мы под ними уж и без зонтика ходим. (Надулся.)

В о р о н я т н и к о в (Семину). Ты знаешь, что я решил? За прогул в три дня без уважительной причины — вынести тебе благодарность. Это тебя устраивает?

С е м и н. Вы меня не поймите неправильно, Авдей Валентинович, и вы, Евдокия Федоровна. Я на вас не обижаюсь. Все я заслужил, все. Только не могу. Человек я такой — гордый, болезненный. Уйду я, и все. У нас, слава богу, безработицы нет, руки у меня неплохие… Если, конечно, пожелаете без последствий оставить, я поднажму. Я и сам нервничаю: конец квартала. И ребятам моим скажу: поднавалимся. Они могут!

Ч а ш к и н а. Значит, нажать обещаешь, Гриша?

С е м и н. Увидите.

Ч а ш к и н а. Тогда снимем.

Семин встал, помялся, собираясь что-то сказать.

Чего тебе еще надо, Гриша?

С е м и н. Только не обижайтесь, уважьте, так сказать, молодого отца. Я к вам с чистым сердцем шел. Вот!.. (Вытаскивает из кармана четвертинку.) По маленькой за Пантюху моего.

В о р о н я т н и к о в. Убери!

С е м и н. Я виноват, знаю, а маленький-то при чем? Шесть килограммов весу родился. Доктора говорят — неслыханное дело. Уже рекорд поставил!

Ч а ш к и н а. От такого, как ты, и в полпуда может.

С е м и н (смеется). И длиной — шестьдесят два сантиметра. Тоже весь медицинский персонал глаза повыкатил. Как же мне от радости… Ну, не буду. (Разлил водку в два стакана, себе налил в крышку от графина.) За Пантелеймона прошу!

Чашкина взяла стакан. Воронятников не берет.

Ч а ш к и н а. Пригубь, Авдей, бери. (Тихо, на ухо.) Об общем деле думай, Авдей.

В о р о н я т н и к о в (берет стакан, глухо, Семину). Тебя да таких, как ты, действительно в Америку послать работать хорошо бы… Вы бы там живо всю капиталистическую систему развалили. Ну, поздравляю.

Чокаются.

Пусть тебя твой Пантелеймон мучает, как ты меня.

С е м и н (хохочет). Пускай, пускай! Я ему волю давать буду, все стерплю, пусть развивается. За него!

Все выпили.

Спасибо вам! Большое спасибо! Я ведь знаю, душевные вы люди. (Ушел веселый.)

Ч а ш к и н а. Ну, леший с ним! Зато голова у нас с тобой болеть не будет.

В о р о н я т н и к о в. Да, воспитали… Ты там действительно скажи, чтобы его персону на аллее не трогали.

Ч а ш к и н а. А я ничего и не говорила. Я знала, Авдей, чем дело кончится.

В о р о н я т н и к о в. Зачем же я-то, Дуся, всю свою жизнь себя в руках держал, терпел? Мне-то, думаешь, что ли козлом прыгать не хотелось? А я только одно слово знал: «надо»! Мы же государство разума строим и смысла. У нас все должно по графику идти, Дуся, во всем. А такие, как он…

Ч а ш к и н а. Вылазят они из графика, это точно — живые… живые больно.

В о р о н я т н и к о в (взревев). А я мертвый?

Ч а ш к и н а. Мы для них старались, Авдей, для них.

В о р о н я т н и к о в. На пенсию хочу, Дуся. Уйду! И ты уйди! И все вместе уйдем. Все!.. И пусть они сами, без нас. Как хотят! Мы им плохи. А они лучше? (Вдруг засмеялся.) Ничего, ничего!.. Пусть он своему Пантелею волю дает. Тот ему покажет! Он еще на моем месте повертится!.. Одного хочу, Дуся, — дожить, посмотреть, как Пантелей из него человека делать будет. Только бы посмотреть! Только бы дожить!