Спорим, не отвертишься? (СИ)

Глава 1 Спорим, не отвертишься?

— Слабо?

Два коротких слова, брошенных с ленивой усмешкой, и тишина за столом становится абсолютной.

Я откидываюсь в кресле, наблюдая, как переглядываются мои «верные» друзья. Вишневый дым от сигары завивается к потолку элитного лаунж-бара «Атмосфера», где один час стоит как месячная зарплата официанта, который сейчас замер у стойки с подносом. Кожаный диван прогибается подо мной, коньяк 50-летней выдержки греет бокал в руке — идеальная картинка. Идеальная скука.

— Саш, ты уже переигрываешь, — Руслан, мой друг детства, качает головой. Черные волосы зачесаны назад, на запястье «Ролекс», который он купил после первой удачной сделки. — Твое хвастовство достало даже стены.

— Я не хвастаюсь, — я делаю глоток, позволяя напитку обжечь горло. — Я констатирую факт. Мой дед, царствие ему небесное, был гением или безумцем. И то, и другое, если честно. Завещал мне состояние, которым можно купить небольшую страну, но с одним условием.

— Мы знаем это условие, Саш, — закатывает глаза Вероника. Моя бывшая. Два месяца назад. Она сидит, положив ногу на ногу, юбка задралась так, что видно кружево чулок. Я равнодушно отмечаю это и отвожу взгляд. Было — прошло. — Жениться по любви. Уморительно.

— Именно, — я ставлю бокал на стол. — Жениться по любви. Не по расчету, не по залету, не по договоренности семей. По гребаной любви. Мой дед верил в сказки. А я нет.

— И что ты предлагаешь? — Паша, вечно пьяный и веселый, подается вперед. — Найти дуру, влюбить в себя и развести?

— Скучно, — я усмехаюсь. — И примитивно. Я предлагаю пари.

В этот момент я чувствую это — тот самый электрический разряд азарта, который заставляет кровь бежать быстрее. Я люблю игры. Я люблю выигрывать. И я люблю доказывать, что этот мир прогнил настолько, что даже любовь можно купить, если предложить правильную цену.

— Пари? — Руслан приподнимает бровь. — Какое?

— Я найду девушку, — я делаю паузу, наслаждаясь моментом, — которая согласится на фиктивный брак по контракту. С четкими условиями, сроками и пунктом «без чувств».

Тишина взрывается смехом. Вероника фыркает:

— Это легко! Любая согласится за такие бабки.

— Вот тут ты ошибаешься, дорогая, — я наклоняюсь вперед, и мой голос становится тише. — Я говорю не о браке ради денег. Я говорю о браке, где главное правило — не влюбиться. Где оба подписывают документ, обязуясь не испытывать эмоций. Где нарушение контракта карается потерей всего. Ни одна уважающая себя девушка на это не пойдет.

— Почему? — Паша хлопает глазами.

— Потому что это публичное признание, что она — проститутка, — спокойно отвечаю я. — Не жена, не невеста, не партнер. Актриса, нанятая для роли. И за это надо иметь стальные яйца… или полное отсутствие самоуважения.

— И какая ставка? — Руслан уже заинтересован.

— Если я проигрываю и не нахожу такую девушку в течение месяца — я плачу каждому из вас по ляму рублей. Просто так.

Глаза присутствующих загораются. Лям — это не те деньги, от которых отказываются.

— А если находишь? — голос Вероники становится подозрительным.

— Если нахожу и она подписывает контракт — вы платите мне по ляму. И признаете, что я — бог цинизма и король реализма.

Руслан протягивает руку:

— Идет. Но девушка должна быть… достойной. Не какая-нибудь танцовщица из клуба, готовая на всё за корочку хлеба.

— Разумеется, — я пожимаю его руку. — Я сам установлю планку. Образование, воспитание, внешность… и главное — отсутствие отчаяния. Она должна идти на это не с голодухи, а… из интереса. Как на сделку.

Мы чокаемся коньяком. Пари заключено.

Я еще не знаю, что через три часа встречу ту, кто разнесет мою стройную теорию в щепки.

Бар «Инкогнито» — место, куда я захожу, когда хочу сбежать от «Атмосферы» и ее пафосной публики. Здесь темно, дымно, играет живой джаз, и никто не смотрит на тебя как на кошелек с ногами. Я люблю это место за анонимность.

Я сижу в углу, потягивая виски, когда слышу ее голос.

Не то чтобы я услышал слова. Я услышал интонацию. Она разговаривала с кем-то по телефону, сидя через два столика от меня, и в ее голосе было столько отчаяния, замаскированного под спокойствие, что я невольно прислушался.

— Нет, мам, я решу. Я сказала — решу. Не бери кредиты, слышишь? Никаких микрозаймов. Я сама.

Пауза. Она слушает, и я вижу, как ее пальцы сжимают край стола. Красивые пальцы, без маникюра, но ухоженные. На запястье — старые часы, мужские, явно дорогие когда-то, но теперь потертые.

— Я не знаю как. Но найду. Не плачь, пожалуйста. Я придумаю что-нибудь.

Она отключается и несколько секунд сидит неподвижно. Потом поднимает голову, и я вижу ее лицо в свете тусклой лампы.

И у меня внутри что-то щелкает.

Это не та реакция, которую я ожидал. Я привык оценивать женщин холодно: глаза, губы, фигура, общий вайб. Здесь всё было не так. Она была… настоящей. Темные волосы собраны в небрежный пучок, выбившаяся прядь падает на щеку. Глаза большие, серые, с зелеными крапинками, которые я замечаю, даже несмотря на расстояние. Губы — без помады, но такие, что хочется смотреть на них бесконечно. Одета просто: джинсы, свитер, который ей велик размера на два. Но в этом свитере она выглядит так, будто его владелец — самый счастливый человек на земле.

Она подзывает официанта и заказывает еще чай. Самый дешевый чай в меню. Я это замечаю. И еще замечаю, как она достает из сумки конверт, пересчитывает купюры, вздыхает и убирает обратно.

Я должен пройти мимо. Я должен забыть этот случайный разговор. Я должен искать ту самую «достойную девушку» по своим критериям.

Вместо этого я встаю и подхожу к ее столику.

— Простите, — говорю я, и она поднимает на меня глаза. Вблизи они еще более… опасные. В них есть глубина, в которой можно утонуть. — Я не мог не заметить, что вы расстроены. Могу я составить вам компанию?

Она смотрит на меня так, будто я — галлюцинация. Потом усмехается, и усмешка выходит горькой:

— Вы всегда подходите к незнакомым девушкам в барах с таким странным предложением?

— Только когда они выглядят так, будто им нужен кто-то, кто просто посидит рядом и не будет лезть в душу, — отвечаю я честно.

Она молчит несколько секунд. Изучает меня. Мой костюм, который стоит как ее месячный бюджет. Мои часы, которые стоят как годовой. Мои глаза.

— Садитесь, — наконец говорит она. — Хуже уже не будет.

Я сажусь напротив. Официант подходит мгновенно — здесь меня знают.

— Ей еще чай, — киваю я на ее кружку. — И мне то же. И принесите тех пирожных, которые она любит, — я киваю на витрину.

— Каких? — официант хлопает глазами.

— С заварным кремом, — говорю я, хотя понятия не имею, любит ли она их. Просто они выглядят так, будто могут поднять настроение.

Девушка напротив смотрит на меня с удивлением.

— Откуда вы знаете, что я люблю именно эти?

— Я экстрасенс, — серьезно отвечаю я. — А вообще — не знаю. Просто надеюсь, что угадал.

Она молчит, и вдруг уголки ее губ дергаются в улыбке. Первая улыбка за вечер. Маленькая, осторожная, но настоящая.

— Вы странный, — говорит она.

— Я Александр, — протягиваю руку.

Она колеблется секунду, потом пожимает. У нее теплая ладонь, несмотря на холодный вечер.

— Алиса.

Мы говорим два часа.

Я не помню, когда в последний раз так разговаривал с женщиной. Обычно мои диалоги с противоположным полом строятся по четкой схеме: остроумие, флирт, намеки, комплименты, постель. С Алисой всё иначе.

Она не кокетничает. Не строит глазки. Не делает вид, что ей интересно, когда ей скучно. Она спорит со мной о политике, поправляет меня в вопросах истории (я считал себя экспертом, оказалось — дилетант), рассказывает смешные истории из своей работы в какой-то конторе, где она кем-то там руководит (я плохо слушаю про работу, потому что смотрю на ее губы).

И смеется. Когда она смеется, весь бар перестает существовать. Есть только этот смех, заразительный, чуть хрипловатый, и ее глаза, в которых загораются чертики.

— Вы всегда такой самоуверенный? — спрашивает она, когда я в очередной раз отпускаю комплимент, который она пропускает мимо ушей.

— Только когда рядом есть на кого произвести впечатление.

— А на меня это не действует, — она отпивает чай. — Я видела таких, как вы. Деньги, уверенность, привычка получать всё по первому требованию. Скучно.

— Таких, как я? — я приподнимаю бровь. — Интересно, и много нас?

— Достаточно, чтобы понять: за внешним лоском часто пустота. Вы умеете красиво говорить, Александр. Но что у вас внутри?

Этот вопрос бьет точнее, чем я ожидаю. Потому что я и сам не знаю ответа.

— А вы всегда такая прямая? — парирую я.

— Только когда терять нечего, — она усмехается, и в усмешке снова проскальзывает та горечь, которую я заметил в начале.

Я смотрю на часы. Два ночи. Мы говорили два часа, и мне кажется, что прошло двадцать минут.

— Мне пора, — она встает, поправляя свитер. — Спасибо за компанию. И за пирожные. Вы действительно угадали — я их обожаю.

— Подождите, — я тоже встаю. — Давайте я вас провожу. Поздно, район не самый безопасный…

— Я сама, — отрезает она, и в ее голосе появляется сталь. — Я сама справляюсь. Всегда.

Она уходит, не оборачиваясь. Я смотрю, как ее фигура исчезает в темноте, и чувствую то, чего не чувствовал давно. Желание догнать. Остановить. Узнать больше.

Вместо этого я возвращаюсь к своему столику и вижу забытую ею салфетку. На ней что-то написано. Я разворачиваю и читаю: «Если вы это читаете, значит, я дура. Но раз уж так вышло… может, еще увидимся. Алиса».

И номер телефона.

Я улыбаюсь. Впервые за долгое время — искренне.

— Это безумие, — говорит Алиса три дня спустя.

Мы сидим в том же «Инкогнито». Я позвонил на следующий же день, и она согласилась встретиться с подозрительной легкостью. Сейчас она смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Почему? — я спокоен. Я изложил ей суть предложения максимально честно. Контракт, пари, деньги, условия. Всё.

— Потому что это… — она подбирает слово, — унизительно. Вы предлагаете мне стать вашей игрушкой.

— Нет, — я качаю головой. — Я предлагаю вам сделку. Равноправное партнерство. У вас проблемы с деньгами, у меня — с наследством. Я решаю ваши, вы — мои. Никаких игрушек. Четкие рамки, юридическая защита, пункт о невмешательстве в личную жизнь. Всё по-взрослому.

— И пункт «без чувств», — она усмехается. — Серьезно? Вы действительно думаете, что это можно проконтролировать?

— Можно, — я смотрю ей прямо в глаза. — Если оба понимают, что это игра. Если оба знают правила. Чувства — это нарушение контракта. Я не хочу их, Алиса. И вы, судя по вашему взгляду, тоже не ищете принца на белом коне.

Она молчит долго. Очень долго. Я вижу, как в ее глазах борются эмоции. Гордость. Отчаяние. Надежда. Страх.

— Сколько? — наконец спрашивает она.

Я называю сумму. Она сглатывает. Это в два раза больше, чем ей нужно для решения всех проблем.

— И никакого секса? — она смотрит с вызовом.

— Никакого, если вы этого не захотите, — спокойно отвечаю я. — Пункт 12. Физическая близость только по обоюдному письменному согласию на каждый конкретный случай.

— Письменному? — она фыркает. — Вы издеваетесь?

— Юристы любят бумажки, — пожимаю плечами. — Но да, это защищает нас обоих от неловких ситуаций.

Она снова молчит. Потом протягивает руку:

— Дайте посмотреть этот ваш контракт.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака папку. Она берет, открывает, начинает читать. Я наблюдаю за ее лицом. Оно меняется от удивления до возмущения, от возмущения до смеха.

— Пункт 7, — читает она вслух, — «Стороны обязуются не развивать романтических чувств друг к другу. В случае возникновения таковых сторона-инициатор обязана уведомить другую сторону в письменной форме…» Вы серьезно? Письменное уведомление о влюбленности?

— А что вы предлагаете? Устное? — усмехаюсь я. — Это же юриспруденция, Алиса. Любовь — это форс-мажор.

Она смеется. По-настоящему, заливисто, от души. И я снова понимаю, что готов слушать этот смех вечно.

— Вы чокнутый, — говорит она, вытирая выступившие слезы. — Вы просто чокнутый миллионер с манией контроля.

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но я хотя бы честен. Я не обещаю вам любовь, романтику и закаты. Я обещаю деньги, безопасность и четкое соблюдение правил. И свободу в остальном.

— Свободу? — она приподнимает бровь. — Какую?

— Вы не обязаны отчитываться мне, с кем спите, куда ходите, что думаете. Мы играем роли только на публике. В остальное время вы — сами по себе.

Она смотрит на меня долгим взглядом. Изучает. Взвешивает.

— А если я влюблюсь в кого-то другого?

— Расторгнем контракт досрочно. Вы получите половину суммы. Я получу свободу.

— А если вы?

— Я не влюбляюсь, — усмехаюсь я. — Это не входит в мои планы.

— Самоуверенный, — качает она головой, но в ее голосе нет осуждения. — Ладно. Знаете что, Александр? Я, наверное, тоже чокнутая. Потому что я согласна.

Она протягивает руку. Я пожимаю. И в этот момент, когда ее пальцы касаются моих, по вене пробегает ток.

Я говорю себе, что это просто адреналин. Просто азарт. Просто игра.

Я вру.

Мы встречаемся на следующий день у нотариуса. Всё официально, чопорно, сухо. Алиса в строгом костюме, который, судя по тому, как он на ней сидит, взят напрокат. Но выглядит она сногсшибательно. Юбка-карандаш, белая блузка, волосы убраны в строгий пучок. Только одна непослушная прядь выбивается, и я ловлю себя на желании заправить ее за ухо.

— Не смотрите так, — шепчет она, когда нотариус раскладывает бумаги.

— Как?

— Будто я — десерт, который вы собрались съесть.

— Я просто оцениваю качество актива, — отвечаю я тем же тоном. — Пункт 3.1 — внешний вид должен соответствовать статусу мероприятия. Вы соответствуете.

Она фыркает, но я вижу, как дергаются уголки губ.

Мы подписываем. Чернила ложатся на бумагу. С этого момента мы официально — жених и невеста. Фиктивные. Контрактные. Чужие друг другу.

Нотариус поздравляет нас и оставляет одних в переговорной.

— Ну вот и всё, — Алиса смотрит на свою подпись. — Я продала душу дьяволу.

— Дьяволу? — я приподнимаю бровь. — Я польщен.

— Вы знаете, что я имею в виду, — она поднимает на меня глаза. — Теперь мы должны играть. Встречаться на публике, делать вид, что мы пара, терпеть друг друга.

— Терпеть? — я делаю шаг ближе. — Обижаете. Я думал, мы хотя бы нравимся друг другу. Прошлый вечер был… приятным.

— Приятным, — соглашается она. — Но это не значит, что я готова с вами целоваться.

— А кто говорит о поцелуях? — я наклоняюсь чуть ближе. Она не отстраняется, но в ее глазах загорается предупреждение. — Я просто предлагаю отметить сделку. Ужин. Сегодня вечером. Без свидетелей.

— Без свидетелей? — усмехается она. — Александр, в контракте сказано, что личное общение не регламентируется, но…

— Но мы можем его регламентировать, — перебиваю я. — Ужин, Алиса. Еда. Разговор. Без обязательств. Хотите — принесите с собой письменное согласие на каждый кусок, который я положу в рот.

Она смеется. Этот смех снова пробирает до мурашек.

— Вы невозможны, — говорит она. — Ладно. Ужин. Но если вы попытаетесь меня соблазнить, я воспользуюсь пунктом 14.3.

— А что там?

— Право ударить нахала по лицу без юридических последствий.

— Вы выучили контракт? — удивляюсь я.

— Я выучила всё, что может меня защитить от такого, как вы, — она подмигивает и выходит из переговорной, оставляя меня смотреть на покачивание бедер в строгой юбке.

И я понимаю, что эта игра будет опаснее, чем я думал.

Я везу ее в ресторан, где обычно не бываю сам. Слишком романтичный, слишком интимный. Маленький зал на десять столиков, свечи, живая музыка, вид на ночной город. Алиса смотрит по сторонам с любопытством.

— Здесь красиво, — говорит она, садясь за столик. — Но вы уверены, что это не нарушает контракт? Слишком похоже на свидание.

— Это не свидание, — поправляю я. — Это ознакомительная встреча. Мы должны узнать друг друга лучше, чтобы убедительно играть роли.

— И поэтому свечи? — она приподнимает бровь.

— Освещение, — парирую я. — Здесь мягкий свет, он скрывает недостатки.

— Какие недостатки? — она улыбается. — У меня их нет.

— Самоуверенность — это недостаток.

— Вы первый начали.

Мы смеемся, и напряжение тает.

Вечер летит незаметно. Мы говорим обо всем. Я рассказываю про деда, про его дурацкое завещание, про то, как он меня воспитал. Она слушает, и в ее глазах появляется что-то теплое.

— Вы его любили, — говорит она. — Дед.

— Любил, — соглашаюсь я. — Он был единственным, кто не смотрел на меня как на кошелек.

— А я любила отца, — она смотрит в окно. — Он умер, когда я была маленькой. Оставил только эти часы, — она касается запястья, где висят те самые мужские часы. — И долги, о которых мы не знали.

— Поэтому вы согласились? — спрашиваю я тихо.

— Поэтому, — она поворачивается ко мне. — Мама болеет. Сестре нужно платить за учебу. Дом продавать нельзя — там всё, что у нас есть. Я задолжалась так, что не вижу выхода. А тут вы со своим безумным предложением.

— Судьба, — усмехаюсь я.

— Или насмешка, — она улыбается, но в улыбке грусть.

Я протягиваю руку и касаюсь ее пальцев. Она не убирает.

— Я не обижу вас, Алиса. Обещаю.

— Вы не можете этого обещать, — тихо говорит она. — Контракт есть контракт.

— Контракт защищает ваши финансы. Я защищу вас.

Она смотрит на меня долго. Очень долго. Потом убирает руку.

— Не надо, Александр. Не усложняйте. Мы договорились — никаких чувств.

— Это не чувства, — вру я. — Это просто… человеческое отношение.

— Человеческое отношение опаснее чувств, — она поднимает бокал. — За сделку. Пусть она не разрушит нас.

— За сделку, — повторяю я, чокаясь.

Вино обжигает горло. Алиса облизывает губы, и я сглатываю.

Я влип.

Мы выходим из ресторана, и ночной воздух бьет в лицо. Алиса зябко кутается в легкое пальто.

— Замерзли? — спрашиваю я, снимая пиджак и накидывая ей на плечи.

— Вы замерзнете, — протестует она.

— Я крепкий, — усмехаюсь я. — Поехали, отвезу вас домой.

В машине тепло и тихо. Она сидит на пассажирском сиденье, смотрит в окно. Я смотрю на ее отражение в стекле.

— О чем думаете? — спрашиваю я.

— О том, как быстро можно продать душу, — отвечает она не оборачиваясь. — И о том, что обратно её уже не купишь.

— Драматизируете.

— Реалистично оцениваю. Я только что подписала бумагу, по которой я — ваша собственность на год.

— Не собственность, — поправляю я. — Партнер.

— Какая разница? — она поворачивается ко мне. — Вы платите, я играю роль. Это проституция, только дорогая и с юридической защитой.

— Алиса…

— Я не жалуюсь, — перебивает она. — Я просто говорю как есть. И прошу вас… не будьте слишком добрым. Это только усложнит.

Я останавливаю машину у ее подъезда. Дешевый район, обшарпанные дома, тусклые фонари. Она здесь живет.

— Я провожу, — говорю я.

— Не надо, — она открывает дверь. — Спасибо за вечер. Завтра первое официальное мероприятие, да? Ваш друг Руслан пригласил на вечеринку.

— Да, — киваю я. — Я заеду в семь.

— Буду готова, — она выходит, но я тоже выхожу.

— Алиса.

Она оборачивается. Я подхожу ближе. Слишком близко.

— Что? — ее голос чуть дрожит.

— Я хочу кое-что прояснить, — говорю я тихо. — Я не буду к вам приставать. Не буду нарушать границы. Но когда мы на людях… когда нам придется играть… я буду смотреть на вас так, будто вы — всё, что мне нужно. Чтобы никто не усомнился. Вы готовы к этому?

— Готова, — ее дыхание сбивается.

— И я буду касаться вас. Вот так, — я кладу руку ей на талию, чувствуя тепло даже через пальто. — И вот так, — я провожу пальцем по ее щеке. — Это часть игры. Вы понимаете?

— Понимаю, — шепчет она, и ее глаза расширяются.

Мы стоим так несколько секунд. Ближе, чем позволяют правила. Дальше, чем можно терпеть. Я чувствую ее запах — ваниль и что-то горьковатое, настоящее. Я вижу, как бьется жилка у нее на шее. Я вижу, как ее губы приоткрываются.

Я должен поцеловать ее. Это было бы логично. Правильно. Естественно.

Я не целую.

— До завтра, Алиса, — говорю я, убирая руку.

В ее глазах мелькает что-то — разочарование? облегчение? — и она исчезает в подъезде.

Я стою под фонарем, сжимая в кармане салфетку с ее номером, и понимаю: самое опасное в этой игре — не потерять деньги. Самое опасное — потерять себя.

А я уже начинаю терять.