Спорим, не отвертишься? (СИ)

Глава 23 Что же теперь будет…

Я шла по пустой дороге, не зная куда. Телефон остался в доме. Денег нет. Только легкая куртка нараспашку и слезы, которые тут же замерзали на щеках, превращаясь в ледяные дорожки. Ветер продувал насквозь, забирался под одежду, выстуживал ребра. Ноги в тонких ботинках давно онемели, но я продолжала идти. Просто чтобы не стоять на месте. Просто чтобы куда-то двигаться. Подальше оттуда. Подальше от него.

В голове крутились обрывки фраз, фотографии, его лицо, когда он замер, увидев меня в дверях той комнаты. Комнаты, куда мне запрещено было заходить. «Там ничего интересного, просто старые вещи», — говорил он. А там была она. Целая коробка с ней. С женщиной, на которую я так похожа.

Через час я замерзла так, что перестала чувствовать пальцы рук и ног. Они просто исчезли, превратились в чужеродные придатки, которые больно и глухо стукались друг о друга при ходьбе. Где-то впереди, в морозной дымке, забрезжили теплые желтые огни — маленький придорожный отель, каких много на трассах. Он светился в темноте, как маяк. Я побрела туда, проваливаясь в снег, спотыкаясь о невидимые кочки, еле переставляя непослушные ноги.

В отеле было не просто тепло — там была благодать. Пахло сдобой, ванилью, уютом и покоем. Горячий воздух обжег лицо, защипало оттаивающие щеки. За стойкой, в свете неяркой лампы, сидела пожилая женщина с полными руками и очень добрым, располагающим лицом. Она вязала что-то длинное и полосатое.

— Девушка, вы с ума сошли? — всплеснула она руками, едва взглянув на меня, и клубок покатился по стойке. В ее голосе было столько искреннего ужаса и материнской тревоги, что у меня снова защипало в носу. — На улице минус пятнадцать, а вы в куртке нараспашку! Да вы же синяя вся! Простынете насмерть!

— У вас есть комната? — спросила я, с трудом разлепляя губы. Голос звучал хрипло и чуждо, зубы выбивали мелкую дробь. — Я заплачу… потом. Обязательно. Я работаю, я отдам. Честно.

— Есть, есть, конечно, — засуетилась женщина, выходя из-за стойки. Она была в теплом пуховом платке на плечах. — Идемте, идемте скорее. Я сейчас чаю горячего малинового налью, а вы под одеяло. Вы одна? Что случилось-то, милая? На трассе проблемы?

— Поругались с мужем, — выдохнула я, и эти простые слова прозвучали как приговор.

— Ах, молодые, — женщина понимающе покачала головой, ведя меня по узкому коридору мимо одинаковых дверей. — Вечно вы ссоритесь из-за ерунды. Помиритесь завтра, никуда не денетесь. Главное — живы и здоровы.

Если бы это была ерунда.

Она открыла одну из дверей и пропустила меня вперед. Комната оказалась маленькой, но чистой и опрятной: узкая кровать с горой подушек под кружевной накидкой, тумбочка, продавленное кресло и пузатый чайник на столике. Женщина ушла и через минуту вернулась с дымящейся кружкой и тяжелым шерстяным пледом с оленями.

— На вот, укройся, дочка. Сними обувь-то, ноги согрей. Чай пей, он с медом. Спи. Утро вечера мудренее, — она заботливо поправила покрывало на кровати и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я осталась одна. Села на край кровати, обхватила себя руками, в которых только-только начало появляться болезненное покалывание возвращающейся жизни, и заплакала. Беззвучно, навзрыд, уткнувшись лицом в колени, чтобы хозяйка не услышала.

Все, во что я верила последние полтора года, рухнуло в один миг. Наша любовь, наши планы на будущее, наш смех по утрам, его привычка целовать меня в макушку — все оказалось построено на огромной, чудовищной лжи. Я была для него просто тенью. Копией. Заменой женщины, которую он потерял (или которая его бросила? Я так и не поняла). Зеркальным отражением той, другой, настоящей.

Я машинально достала из кармана куртки фотографию — единственную, которую прихватила с собой, сама не зная зачем. Сунула в карман, когда выбегала, когда хватала первое, что попалось под руку. Лена смотрела на меня с немного грустной, отстраненной улыбкой. Моими глазами. Моими волосами. Моим разрезом губ. Это было не просто сходство — это было почти родство.

— Кто ты? — прошептала я в пустоту, разглядывая глянцевый прямоугольник. — И почему я так похожа на тебя? Почему он нашел именно меня?

Фотография молчала, только свет лампы бликовал на ней.

Я не стала пить чай. Просто свернулась клубочком под тяжелым пледом, все еще в куртке, не в силах раздеться, и провалилась в тяжелый, без снов, колючий сон, как в черную яму.

Я проснулась от того, что кто-то настойчиво и громко стучал в дверь. Стук врывался в голову острыми молоточками.

— Девушка! Девушка, проснитесь! — голос хозяйки был взволнованным и каким-то виноватым. — Там вас спрашивают! Мужчина приехал, говорит, муж ваш! Очень настойчивый, я ему говорю — нет никого, а он не верит!

Я рывком села на кровати. Голова раскалывалась, веки опухли и слипались, в горле пересохло. За окном уже было серое зимнее утро.

— Скажите, что меня нет, — хрипло ответила я, прижимая ладонь к виску. — Скажите, что я ушла. Что я не здесь.

— Так он же видел, как вы входили! Вон из окна его машина стоит, он, видно, всю ночь караулил! — в голосе женщины слышалась паника. — И машина у него дорогая, и вид такой решительный, не отстанет ведь! Он, кажется, не уедет, пока вас не увидит.

Я вздохнула так глубоко, будто готовилась нырнуть в ледяную воду. Встала, накинула куртку прямо на сбившуюся одежду, подошла к двери, помедлила секунду и открыла.

Саша стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене. Он был бледен до синевы, небрит, под глазами залегли черные тени, волосы взлохмачены. Видно было, что он не сомкнул глаз всю ночь, метался, искал. При виде меня он выпрямился и выдохнул так, будто все это время не дышал.

— Алиса, — выдохнул он. Только мое имя. И в этом одном слове было столько всего: облегчение, боль, надежда, страх. — Слава богу. Слава богу, ты жива. Я обыскался. Я с ума сошел.

— Уходи, — сказала я коротко. Голос звучал глухо и равнодушно.

— Нет. Не уйду, — он мотнул головой, делая шаг ко мне. — Не уйду, пока ты не выслушаешь. Хоть убей меня, не уйду.

— Я ничего не хочу слушать, Саша. Я все увидела сама. Чего ты хочешь? Объяснить, почему у тебя хранится коробка с фотографиями твоей бывшей, которая выглядит как моя сестра-близнец?

— Алиса, пожалуйста… — в его голосе была такая неприкрытая, разрывающая душу мольба, что у меня против воли сжалось сердце. — Дай мне пять минут. Пожалуйста. Если после этого ты захочешь, чтобы я ушел и никогда больше не появлялся — я уйду. Навсегда. Честное слово.

Я смотрела на него. На любимого до дрожи, а теперь такого ненавистного и одновременно родного человека. На его затравленный взгляд, на то, как он сжимает и разжимает кулаки. В коридоре было тихо, только хозяйка застыла за своей стойкой, делая вид, что очень занята бумагами.

— Хорошо, — сказала я после долгой паузы. — Пять минут. Заходи.

Я посторонилась, впуская его в комнату. Он вошел, огляделся, но не сел, пока не села я. Я опустилась на кровать, он — на стул напротив. Мы смотрели друг на друга, и между нами висела плотная тишина.

— Говори, — сказала я, скрестив руки на груди. — Время пошло.

Саша провел ладонью по лицу, собираясь с мыслями. Потом глубоко вздохнул и начал:

— Лена, — его голос дрогнул на этом имени. — Это было десять лет назад. Мне было двадцать, ей — девятнадцать. Мы учились в одном университете, на разных факультетах. Познакомились на студенческой вечеринке, и я… я влюбился. Впервые в жизни так, по-настоящему. Безумно, отчаянно, как только можно влюбиться в двадцать лет.

Он говорил, а я смотрела на него и представляла себе этого юношу, влюбленного в девушку с моим лицом.

— Мы были вместе три года. Жили гражданским браком, строили планы. Я думал, что это навсегда. Хотел сделать предложение, купить кольцо, завести детей, состариться в одном доме. А она… — он запнулся. — Она просто ушла. Однажды я вернулся с работы, а ее вещей нет. Записка на столе: «Прости, я так больше не могу. Не ищи меня». Без объяснений. Просто исчезла.

— Почему? — тихо спросила я, хотя знала, что он не знает ответа.

— Я не знал тогда, — он покачал головой, не поднимая глаз. — Я долго не знал. Искал, сходил с ума, думал, что случилось страшное. А потом, через год, случайно нашел ее. В соседнем городе. Она выходила из подъезда с другим мужчиной, держала его под руку и смеялась. Я подошел. Она сказала, что разлюбила. Что встретила другого. Что я был просто… юношеской ошибкой.

— И ты хранил ее фото все эти десять лет? — я кивнула на свою сумку, где лежала та фотография. — Носил с собой? Пересматривал?

— Нет! — он резко поднял голову. — Алиса, нет. Я забыл про них. Честно, забыл. Я вообще старался не вспоминать тот период. Те фотографии лежали в старой коробке с университетскими тетрадями, грамотами, какой-то ерундой. Я засунул ее на антресоль и не открывал много лет. Клянусь тебе. Когда я встретил тебя, я даже не вспомнил о ее существовании.

— Не ври, — я покачала головой, чувствуя, как к горлу снова подступает горечь. — Это же очевидно, Саша. Ты выбрал меня, потому что я — ее копия. Ты увидел меня и захотел вернуть прошлое. Доиграть несыгранную роль.

— Нет! — он подался вперед, схватил меня за руки. Его ладони были горячими. — Нет, Алиса. Посмотри на меня. Да, у вас есть внешнее сходство. Я не слепой, я это вижу. И когда я случайно наткнулся на ту коробку вчера, меня самого это ударило под дых. Но вы — разные. Абсолютно, кардинально разные люди. Лена была… она была слабой. Она боялась всего: трудностей, ответственности, серьезных чувств. Поэтому она и сбежала, не попытавшись даже поговорить. А ты… Ты сильная. Ты сражаешься за нас. Ты не боишься говорить правду в глаза. Ты не убежала вчера, ты ушла, чтобы все обдумать. Я люблю тебя не за внешность, Алиса. Я люблю тебя за то, что ты есть. За твой смех, за твою дурацкую привычку грызть ручку, за то, как ты морщишь нос, когда злишься. Лены давно нет в моем сердце. Там только ты.

Я смотрела в его глаза, такие честные, такие отчаянные, полные слез, которые он с трудом сдерживал. И боль, терзавшая меня всю ночь, начала потихоньку отступать. Потому что я видела — он не врет. Он говорит то, во что верит сам.

— Я никогда не говорил тебе о ней, — продолжал он, сжимая мои руки. — Потому что мне было стыдно. Потому что воспоминания были слишком болезненными. Потому что я боялся, что ты подумаешь именно то, что подумала: будто я ищу замену, сравниваю. А я не сравнивал. Ни разу за все время, что мы вместе. Ты затмила ее сразу и целиком.

— Тогда почему ты не выбросил эти фото? — спросила я тихо. — Зачем ты их хранил?

— Я не хранил их специально, Алиса! — он развел руками, отпуская меня. — Честное слово, я про них просто забыл. Они лежали в той коробке вместе с детскими рисунками, старыми письмами от родителей, дипломами. Я не выбрасывал коробку, потому что… ну не знаю! Потому что это часть моей жизни, моей истории. Не только с ней, а вообще моей юности. А то, что внутри оказались ее фото… я просто не думал о них. Они не имели для меня значения.

— Глупо, — сказала я, и в моем голосе уже не было прежней стали.

— Глупо, — согласился он. — Очень глупо. Но это правда.

Мы молчали. Я смотрела на него, на его осунувшееся лицо, на раннюю седину в висках, на морщинку между бровей, которая стала глубже за эту ночь. И понимала, что люблю его. Люблю, несмотря на всю эту дурацкую историю.

— Саша, — сказала я наконец. — Ты должен был рассказать мне. С самого начала. Когда понял, что между нами что-то серьезное. Ты должен был сказать: «Слушай, была у меня в юности девушка, на которую ты немного похожа, но это ничего не значит». Я бы поняла.

— Знаю, — он виновато опустил голову. — Я дурак. Трусливый дурак. Прости меня, Алиса.

— Я не знаю, могу ли простить, — честно ответила я. — Мне нужно время.

— Алиса…

— Нет, послушай, — я остановила его жестом. — Ты врал мне. Не словами, но молчанием. Ты скрыл от меня огромный кусок своей жизни, который многое объясняет. Который объясняет, почему ты такой закрытый иногда. Почему ты так боялся серьезных отношений и придумал тот идиотский контракт на три месяца. Потому что она разбила тебе сердце, и ты до сих пор боялся, что это повторится.

Он молчал, только сглотнул.

— И знаешь, что самое обидное? — продолжала я. — Что я могла бы понять. Если бы ты рассказал все сам, я бы обняла тебя и сказала, что я — это я, а не она. А теперь я чувствую себя обманутой. И мне больно.

— Прости, — прошептал он.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, вязкая, как патока.

— Я уйду, — тихо сказал Саша, поднимаясь. — Если ты хочешь. Я оставлю тебя в покое, дам тебе время. Сколько нужно. Я просто хотел убедиться, что ты в безопасности.

— Ты этого хочешь? Уйти?

— Нет, — он покачал головой, и в его глазах блеснули слезы. — Я хочу одного: чтобы ты была счастлива. Даже если это счастье будет без меня. Я это заслужил.

Я смотрела на него. На мужчину, которого любила. Который сделал мне больно, но не нарочно, а по глупости и трусости. Который сейчас стоял передо мной, раздавленный, несчастный, с мокрыми глазами, и ждал приговора, как преступник на скамье подсудимых.

— Иди сюда, — сказала я тихо.

Он поднял голову, не веря своим ушам.

— Иди сюда, — повторила я и протянула к нему руки.

Он сделал шаг, потом второй, и оказался рядом. Я взяла его лицо в свои ладони. Щетина кололась, кожа была горячей.

— Я злюсь на тебя, — сказала я, глядя в его глаза. — Очень злюсь.

— Я знаю.

— И мне нужно время, чтобы это переварить. Я не могу сделать вид, что ничего не случилось.

— Я понимаю, — прошептал он, боясь дышать.

— Но уходить я не собираюсь, — закончила я.

В его глазах вспыхнул такой свет, такая надежда, что у меня самой защипало в носу.

— Алиса…

— Тсс, — я приложила палец к его губам. — Я люблю тебя, дурака. Люблю, хоть ты и идиот. И, кажется, уже никуда от этого не денусь. Так что придется тебе теперь терпеть меня всю жизнь.

Он обнял меня так крепко, что я пискнула и чуть не задохнулась. Спрятал лицо у меня на плече и затрясся — то ли от смеха, то ли от плача.

— Спасибо, — шептал он куда-то в воротник моей куртки. — Спасибо, спасибо, спасибо. Я люблю тебя. Больше жизни. Прости меня.

— Заткнись уже, — улыбнулась я сквозь слезы, гладя его по голове. — И запомни: никогда больше не смей от меня ничего скрывать. Слышишь? Ни-че-го. Если у тебя была хоть одна бывшая, хоть сто бывших, если у тебя есть тайны, страхи, проблемы — ты мне рассказываешь. Понял?

— Понял, — донеслось глухо из моего плеча.

— А теперь вези меня домой, — я отстранилась и вытерла мокрые щеки. — Я замерзла, хочу есть, хочу в душ и спать сутки.

— Хорошо, — он улыбнулся такой счастливой, немного растерянной улыбкой, что у меня отлегло от сердца. — Всё, что скажешь. Хоть на край света.

Мы вышли в коридор. Хозяйка, увидев нас, просияла. Она стояла за стойкой с чашкой чая и смотрела на нас с материнской теплотой.

— Помирились? — спросила она, хотя ответ был очевиден.

— Помирились, — ответил Саша, беря меня за руку.

— Молодцы. А то я уж думала, старая, вмешиваться, — она подмигнула. — Живите долго и счастливо, детки. И ссорьтесь реже.

— Постараемся, — пообещала я.

Саша расплатился за номер, добавив от себя щедрые чаевые, и мы вышли на улицу. Морозный воздух обжег лицо, но теперь это было даже приятно. Мы сели в машину, он прогрел двигатель, заботливо укутал меня пледом, который нашелся на заднем сиденье, и мы поехали домой.

Я смотрела в окно на проплывающие мимо заснеженные поля, на редкие машины, на просыпающийся зимний день. Саша держал меня за руку, иногда подносил мои пальцы к губам и целовал. В машине играла тихая музыка, и пахло кофе из термоса.

Дома нас ждала разбросанная коробка, но это было уже неважно. Мы соберем ее вместе. И maybe, когда-нибудь, когда боль совсем утихнет, мы сможем поговорить о Лене спокойно. А пока — мы просто ехали домой. Вдвоем.