Спорим, не отвертишься? (СИ)

Эпилог 1 Трудности быть мамой

Вот подробная версия этого фрагмента — с акцентом на эмоции, детали и расширение сцен, чтобы текст стал более объемным и чувственным.

Стоя перед зеркалом, я в который раз пыталась найти в этом огромном шаре себя прежнюю.

Безуспешно. Прежняя Алиса, с талией и возможностью завязать шнурки, исчезла около трех месяцев назад. Сейчас по ту сторону стекла отражалась незнакомка с круглым лицом, отекшими лодыжками и животом таких размеров, что, казалось, туда поместился бы не только ребенок, но и небольшой чемодан для роддома.

— Ты прекрасна, — раздалось за спиной, и теплые руки Саши обвили то, что когда-то было моей талией.

— Я похожа на бегемота, — капризно протянула я, отворачиваясь от зеркала. — На беременного бегемота, который съел еще одного бегемота.

— На самого красивого беременного бегемота во Вселенной, — поправил он, целуя меня в шею, туда, где пульсировала жилка. — Самого желанного.

— Саша! Это ужасный комплимент!

— Это честный комплимент. Я люблю бегемотов, — его ладони легли мне на живот, и в ту же секунду изнутри прилетел мощный толчок. — Ого! Наш малыш тоже возмущается. Говорит: «Не смей обижать мою маму, папа!».

Я рассмеялась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Восьмой месяц беременности — это действительно отдельный вид ада и рая одновременно. Рай — это чувствовать, как внутри тебя растет новая жизнь, как Саша разговаривает с животом по ночам, читая вслух сказки. Ад — это спать только на левом боку, потому что иначе малышу не нравится, не видеть свои ноги уже две недели и просыпаться в три часа ночи от дикого желания съесть банку соленых огурцов, закусывая их клубничным вареньем.

— Как там наш футболист? — спросил Саша, помогая мне отлепиться от зеркала и медленно направляясь в сторону кухни.

— Толкается. Думаю, у него там не просто футбол, а целый чемпионат мира. Или он пытается пробить себе путь наружу ногой.

— Наверное, мальчик, — улыбнулся он, поддерживая меня под локоть. — Будет таким же активным, как папа.

— Или таким же упрямым, как мама, — парировала я, останавливаясь перед входом на кухню, чтобы перевести дух. — Спорим, что девочка?

— Спорим. На что?

— На ночной досмотр, — усмехнулась я. — Если проиграешь — месяц встаешь к малышу по ночам.

— Идет. Но я все равно выиграю, — он чмокнул меня в нос. — Я чувствую.

Завтрак проходил в привычной атмосфере нежности и суеты. Саша намазывал мне тост маслом, я пила сок маленькими глоточками, потому что желудку было тесно. Мы обсуждали планы. Роддом уже выбран, сумка с документами лежала на видном месте, сумка с вещами стояла в прихожей, готовая к эвакуации. Комната для малыша была вылизана до стерильности: кроватка с балдахином, который сшила мама Саши, комод, заваленный ползунками и распашонками, и мобиль с единорогами, который дед собственноручно собирал два часа, ругаясь последними словами.

— Дед звонил утром, — сказала я, жуя тост. — Спросил, не родила ли я еще. Я ответила, что если бы родила, он бы узнал первым. Он обиделся, что не первым, а где-то третьим.

Саша рассмеялся.

— А моя мама вчера прислала фотографию коляски. Она нашла какую-то модель с подогревом матраса и встроенным вентилятором. Я пытался объяснить, что в России зима, а не Сахара, но она сказала, что ребенок не должен потеть.

— Наши родители сойдут с ума от счастья, — вздохнула я. — И нас заодно.

— Главное, чтобы мы сами не сошли, — улыбнулся Саша, глядя на меня с такой любовью, что у меня перехватило дыхание. — Я так тебя люблю, Алиса.

— И я тебя, — ответила я, чувствуя, как малыш снова пинается, словно соглашаясь.

Мы были так счастливы, что это даже пугало. Наверное, поэтому судьба, любительница драматических эффектов, решила напомнить о себе именно в три часа ночи.

Я проснулась от странного ощущения влаги. Спросонья, в липком полусне, я подумала, что, кажется, не добежала до туалета. Но когда окончательно пришла в себя и села на кровати, поняла — это не то. Воды. Это отошли воды.

— Саша! — закричала я, хватая его за плечо. — Саша, вставай! Пожар! То есть, не пожар! Роды!

Саша подскочил так, будто его ударило током. Глаза бешеные, волосы дыбом.

— Что? Где? Кто? Пожар?

— Воды отошли! — выдохнула я, пытаясь дышать ровно. — Наш футболист решил, что матч пора начинать, не дожидаясь девятого месяца!

Саша побелел. Потом покраснел. Потом вскочил с кровати и заметался по комнате, как тигр в клетке.

— Воды? Какие воды? То есть, это сейчас? Прямо сейчас? А сумки? Где сумки? А документы⁈ А машина, я забыл, где ключи от машины!

— Саша! — крикнула я, потому что началась первая схватка, и она была ощутимо сильнее тех тренировочных, что были раньше. — Саша, успокойся!

— Я спокоен! — заорал он, споткнувшись о собственные тапки. — Я абсолютно, мать его, спокоен! Я просто не могу найти штаны! Куда я положил штаны⁈

Я посмотрела на него сквозь пелену боли и рассмеялась. Сквозь слезы.

— Саша, они на тебе.

Он замер, уставился вниз. Синие спортивные штаны действительно были на нем. Он выдохнул так, будто скинул с плеч мешок картошки.

— Прости. Я просто… — он подошел ко мне, взял за руку. — Я первый раз рожаю. Я волнуюсь.

— Ты не рожаешь, — сквозь зубы процедила я, пережидая схватку. — Ты поддерживаешь.

— Я поддерживаю, — повторил он, словно мантру. — Я поддерживаю. Я спокоен. Я скала.

Скала дрожала, пока загружала меня в машину, забыв надеть куртку.

Дорога до роддома запомнилась урывками: фары встречных машин, сжатые до белизны костяшки Сашиных пальцев на руле, и его непрекращающийся, как радио, монолог.

— Все будет хорошо, — бормотал он, вжимая педаль газа. — Все будет просто замечательно. Ты справишься, ты сильная, я в тебя верю. Мы справимся. Врачи тут лучшие. Малыш здоровый. Мы назовем его…

— Саша, — перебила я, когда очередная схватка отпустила.

— Что?

— Заткнись, пожалуйста, и следи за дорогой. Если мы не доедем, будет обидно.

— Понял. Заткнулся. Слежу, — послушно кивнул он.

Я снова рассмеялась. Даже в аду, даже в этом кошмаре боли и страха, он умудрялся быть самым смешным и самым родным человеком на свете.

В роддоме все завертелось быстро. Меня переложили на каталку, потолок поплыл перед глазами. Саша бежал рядом, вцепившись в мою руку так, будто его самого сбрасывали в пропасть.

— Я здесь, — повторял он. — Я здесь, Алиса. Я никуда не уйду.

— Я знаю.

А потом началось то, что никакие курсы не могут объяснить. Ад. Чистый, беспощадный ад, где твое тело перестает тебе принадлежать и становится полем битвы. Ты кричишь, плачешь, пытаешься дышать, но боль накатывает снова, смывая все мысли, кроме одной: «Когда это закончится?».

— Дыши, дыши, — Саша держал мою руку, вытирал пот со лба влажным полотенцем. — Ты умница, ты молодец.

— Я не молодец! Я умираю! — орала я, впиваясь ногтями в его ладонь. — Я больше не могу!

— Можешь! — его голос был твердым, хотя глаза были мокрыми. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Вспомни, Алиса, через что мы прошли. Ты справилась с долгами, с подставой Вероники, с тем, что я идиот, со всеми скандалами! С этим тоже справишься! Там наш ребенок!

Я посмотрела на него. На его любимое лицо, искаженное страхом и надеждой. На руки, которые дрожали, но держали меня. И я тужлась. Снова и снова, пока мир не сузился до одной точки.

— Есть! Голова! — закричала акушерка.

Последнее усилие, взрыв боли, и вдруг — тишина. А потом крик. Громкий, требовательный, злой крик новой жизни.

— Мальчик! — торжествующе объявила акушерка. — Здоровый, крепкий мальчик!

Мне на грудь положили мокрый, теплый, орущий комочек. Он был такой крошечный, сморщенный, с темными волосиками на голове. И самый прекрасный на свете.

— Саша… — прошептала я, боясь пошевелиться. — Смотри.

Саша смотрел на сына, и по его щекам текли крупные, мужские слезы. Он не вытирал их, не стеснялся. Он просто смотрел.

— Он… — голос его сорвался. — Он прекрасен. Алиса, он прекрасен.

— Как папа, — выдохнула я, чувствуя, как силы покидают меня.

— Нет, — Саша наклонился и поцеловал меня в мокрый лоб. — Как мама. Вылитая мама.

Позже, в палате, когда все затихло, я не могла уснуть. Я смотрела на сына в прозрачной кювете. Он спал, посапывая, и изредка чмокал во сне губами.

Саша сидел рядом на раскладушке, держа меня за руку.

— Ты как? — спросил он тихо, боясь нарушить тишину.

— Я счастлива, — ответила я. — Так счастлива, что мне страшно.

— Не бойся. Я рядом. Всегда.

— Саша, — позвала я.

— Ммм?

— Спасибо тебе. За то, что не сдался тогда. За то, что поверил в нас. За него.

Он покачал головой, поднес мою руку к губам.

— Это тебе спасибо. За то, что выбрала меня. За то, что терпишь. За то, что родила мне чудо.

— Мы друг друга выбрали, — улыбнулась я.

— Мы друг друга выбрали, — эхом отозвался он.

Ночью, когда Саша, измотанный, уснул на неудобной раскладушке, свернувшись калачиком, медсестра принесла малыша на кормление. Я приложила его к груди, и он сразу же жадно схватил сосок, причмокивая и сопя.

— Здравствуй, мой маленький, — шептала я, гладя его по теплой щечке. — Я твоя мама. А вон там, на раскладушке, храпит твой папа. Он у нас немного сумасшедший, но самый лучший. Вы у меня оба самые лучшие.

Малыш уснул, наевшись. Я уложила его в кроватку и долго смотрела на них двоих — спящего мужа и спящего сына. И думала о том, как быстро летит время. Кажется, только вчера я сидела в баре с бокалом дешевого вина и считала копейки до зарплаты. А сегодня я жена, мать, хозяйка своей судьбы. И это самое лучшее чувство.

Выписка была триумфальной.

Казалось, нас встречал весь город. Дед, несмотря на свой почтенный возраст и больные колени, стоял с огромным букетом роз и сиял, как начищенный самовар, излучая гордость и счастье. Мама Саши, вся в слезах умиления, сжимала в руках какой-то невероятный вязаный конверт. Руслан и Катя держали огромный плакат «С возвращением, малыш!» и воздушные шары в виде аистов.

— Дайте посмотреть! Дайте на правнука посмотреть! — дед практически выхватил у Саши конверт, когда мы вышли. Он смотрел на малыша, и по его морщинистым щекам текли слезы. — Вылитый Сашка в детстве! Точно вылитый! Только глаза… глаза мамины. Умные.

— Правильно, — всхлипнула мама Саши. — Значит, взял лучшее от обоих. Красавец какой!

Дома нас ждал сюрприз. Загородный дом, который мы теперь называли своим, был украшен шарами, гирляндами и цветами. На стене висел плакат, нарисованный от руки: «Добро пожаловать домой, маленький Романов!».

— Вы что, трое суток это украшали? — ахнула я, заходя в гостиную.

— Трое, — подтвердила Катя, обнимая меня. — Руслан чуть с лестницы не упал, когда звездочку клеил. Но оно того стоило.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Вам всем огромное спасибо. Вы теперь моя семья. Самая лучшая.

— Не за что, — Руслан хлопнул меня по плечу. — Ты теперь наша. Навеки. Смирись.

Мы поднялись в детскую. Комната встретила нас теплом и уютом. В кроватке с балдахином уже лежал плюшевый заяц, на комоде горел ночник-звездочка. Саша осторожно уложил сына в кроватку. Малыш пошевелился, вздохнул и засопел дальше, даже не подозревая, какой праздник устроили в его честь.

Я стояла, обняв Сашу за талию, и смотрела на наше чудо. Тишина была такой полной и сладкой, что не хотелось ее нарушать.

— Саша, — прошептала я.

— Ммм?

— Я хочу тебя.

Он замер, потом медленно повернул ко мне голову, в глазах мелькнуло удивление, смешанное с обжигающей нежностью.

— Алиса… Ты же только из роддома. Врач сказал…

— Врач сказал, что можно через месяц, — я улыбнулась, глядя ему в глаза. — Я же не говорю, что прямо сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знал. Что я все еще хочу тебя. Что я всегда буду хотеть тебя. Что ничего не изменилось. Наоборот, стало только больше.

Саша выдохнул, притянул меня к себе и поцеловал. Долго, нежно, обещающе. А потом отстранился, коснулся лбом моего лба.

— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже. Всегда. И мы еще наверстаем. Всю жизнь будем наверстывать.

Мы стояли, обнявшись, глядя на спящего сына, и я чувствовала, как внутри разрастается что-то огромное и светлое.

Это и есть счастье. Настоящее. Без дураков. На всю жизнь.