Спорим, не отвертишься? (СИ)

Глава 13 Королева и самозванка, или Битва за правду

Особняк Вероники гудит, как растревоженный улей. Этот звук — смесь голосов, звона бокалов и приглушенной музыки — давит на уши с порога. Мы входим в эпицентр, и я чувствую каждым нервом, каждым сантиметром кожи, как взгляды гостей впиваются в нас. Это не просто внимание — это сканирование. Любопытные, оценивающие, откровенно враждебные.

Женщины рассматривают мое платье, и их взгляды буквально ощупывают ткань, пытаясь угадать: чей дизайнер? сколько стоит? оригинал или, может быть, хороший подделок с Садового? Мужчины смотрят на Сашу — кто с уважением, кто с плохо скрываемой завистью к его положению и молодости. А на меня они смотрят с тем особенным, скользким интересом, который я чувствую даже спиной: словно оценивают товар на витрине, пытаясь понять, что такого нашел в этой девушке Александр Гордеев.

— Не оборачивайся, — тихо говорит Саша, сжимая мою руку. Его ладонь теплая и сухая, но хватка чуть крепче обычного. — Не показывай, что тебя это волнует.

— Меня это не волнует, — вру я, глядя прямо перед собой. Вру настолько отчаянно, что сама себе не верю.

— Врешь, — в его голосе слышится тень усмешки.

— Знаю.

Мы проходим через зал, лавируя между гостями. Официанты снуют с подносами, уставленными пирамидами из хрустальных бокалов с шампанским и крошечными канапе, которые выглядят как произведения искусства. Живой оркестр в углу играет что-то джазовое, томное, с протяжными нотами саксофона. Люди улыбаются, смеются, наклоняются друг к другу, делая вид, что им искренне весело. В этом огромном зале с лепниной на потолке и хрустальными люстрами слишком много искусственного света, слишком много фальшивых эмоций.

Я чувствую себя актрисой, которую вытолкнули на сцену в самом дорогом костюме. Только вот пьесу никто не написал, и мы вынуждены импровизировать на ходу, под прицелом сотни критиков в первом ряду.

— Нам нужно поздороваться с хозяевами, — говорит Саша, слегка наклоняясь к моему уху. — Вероника, ее отец, пара важных шишек из старой гвардии. Переживем этот круг ада, потом можем чуть расслабиться.

— Расслабиться? Здесь? — я обвожу взглядом зал, где каждый квадратный метр кажется пропитанным чужими амбициями.

— Ну, относительно, — усмехается он, и эта его кривоватая усмешка действует на меня лучше любого успокоительного.

Мы подходим к группе людей у дальней стены, под огромным полотном в тяжелой золотой раме. Вероника стоит в центре, как паучиха в центре искусно сплетенной паутины. Рядом с ней — пожилой мужчина с седыми висками и тяжелым, пронизывающим взглядом, который, кажется, видит тебя насквозь. В его чертах легко угадывается Вероника: тот же жесткий изгиб губ, та же порода. Отец. И еще несколько человек — важные, судя по тому, как почтительно и чуть приниженно к ним обращаются остальные гости.

— Александр! — голос Вероники врезается в общий гул. Она расцветает улыбкой, но глаза остаются холодными, как льдинки. — А мы уже заждались. Папа, это тот самый Саша, о котором я тебе рассказывала.

«Тот самый». В ее устах это звучит как приговор.

Отец Вероники медленно переводит взгляд на Сашу. В этом взгляде — оценка актива, проверка на прочность.

— Молодой человек, — говорит он глубоким, прокуренным голосом. — Наслышан. Ваш дед был моим партнером много лет. Царствие ему небесное, достойный был человек. Кремень.

— Благодарю, — Саша пожимает протянутую руку. Его лицо непроницаемо. — Это Алиса, моя невеста.

И вот тут все взгляды, словно по команме дирижера, обращаются на меня. Я физически чувствую их тяжесть. Подбородок начинает предательски дрожать, но я сжимаю челюсть и удерживаю улыбку, самую вежливую и спокойную, на которую способна.

— Очень приятно, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Вероника смотрит на меня с плохо скрываемым злорадством, и её губы растягиваются в сочувственной гримасе.

— Алиса, дорогая, вы, наверное, ужасно устали с дороги? — её голос сочится приторной заботой. — Может, хотите освежиться? Я могу проводить вас в дамскую комнату. Привести себя в порядок, там есть отличные крема…

— Спасибо, я в полном порядке, — отвечаю я максимально спокойно, глядя ей прямо в глаза.

— Уверены? — она приподнимает идеально выщипанную бровь. — Просто вы выглядите немного… бледной. Наверное, не привыкли к такому обществу? Такие мероприятия выматывают, если нет опыта.

Повисает тишина. Несколько человек из свиты отца обмениваются понимающими, масляными взглядами. Мне хочется провалиться сквозь этот мраморный пол.

Но внутри что-то щелкает. Включается режим самосохранения. Я улыбаюсь самой сладкой, самой невинной улыбкой, на которую способна.

— Знаете, Вероника, я как-то сразу привыкаю к хорошему обществу. К интересным, глубоким людям. А к плохому, — я делаю паузу, — к сожалению, никак не могу привыкнуть. Всё надеюсь, что люди окажутся лучше, чем кажутся на первый взгляд. Наверное, это мой недостаток — излишний оптимизм.

Кто-то из гостей, пожилой мужчина с бокалом коньяка, не сдерживает фырканья. Вероника багровеет, на скулах выступают красные пятна.

— Мило, — цедит она сквозь зубы. — Очень мило. Острая на язык.

Отец Вероники смотрит на меня с совершенно новым, живым интересом. В его взгляде больше нет сканирования, есть любопытство.

— У вас острый язычок, юная леди. Это редкость в наше время. Где вы работаете?

— В небольшой компании, — отвечаю я уклончиво, но вежливо. — Финансовый сектор. Аналитика.

— Финансовый? — он приподнимает бровь. — Интересно. И как вы, аналитик, познакомились с Александром? Наверное, на каком-нибудь скучном симпозиуме?

— В баре, — честно говорю я, вспоминая тот вечер. — Он подошел ко мне и сказал, что я выгляжу так, будто мне нужен кто-то, кто просто посидит рядом.

Отец Вероники замирает на секунду, а потом смеется — неожиданно тепло, раскатисто, по-настоящему. От его смеха даже седые усы шевелятся.

— Оригинально. Черт возьми, оригинально! Саша, вы всегда такой… непосредственный?

— Только когда вижу то, что действительно стоит внимания, — отвечает Саша, не отрывая от меня взгляда. В его глазах — тепло и гордость, от которых у меня внутри всё сжимается.

Я чувствую, как тепло разливается в груди, растапливая ледяной комок страха.

— Что ж, — говорит отец Вероники, уже серьезно. — Рад был познакомиться, Алиса. Надеюсь, мы еще поговорим сегодня. Вы производите впечатление.

Он отходит, уводя с собой часть свиты, которая тут же начинает что-то шептать ему на ухо, бросая на нас любопытные взгляды. Вероника остается с нами, и её дежурная улыбка становится откровенно злой, хищной.

— Неплохо, — тихо, почти ласково говорит она. — Для самозванки.

— Я не самозванка, — спокойно отвечаю я, чувствуя, как внутри закипает гнев.

— Ой, правда? — она наклоняется ближе, и я чувствую запах её сладких, тяжелых духов. — А кто же ты? Девушка по вызову с почасовой оплатой? Наемная актриса из массовки? Контрактная невеста на одну роль? Я всё знаю, Алиса. Всё. До последней запятой в вашем дурацком договоре. И сегодня вечером, — она медленно обводит взглядом зал, — все эти люди тоже узнают.

— Вероника, — голос Саши становится жестким, как лезвие, — мы договорились. Это не твое дело.

— Я ничего не обещала, Сашенька, — она улыбается ему, и в этой улыбке столько боли и ненависти, что мне становится не по себе. — Я просто сказала, что подумаю. И я подумала. И знаешь что? Я не вижу ни одной причины молчать. Ни одной!

— Если ты это сделаешь… — начинает Саша, но она перебивает его, входя в раж.

— Что? — голос её срывается на шипение. — Лишишься наследства? Потеряешь всё? Останешься с этой нищенкой из хрущевки? Так я тебе помогу! Ты будешь свободен, как ветер, а она вернется в свою спальню с обоями в цветочек, откуда и приползла!

У меня внутри всё холодеет. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле.

— Ты не посмеешь, — говорю я, но голос звучит глухо, неуверенно.

— Посмею, — она смотрит мне прямо в глаза, и в её зрачках пляшут отблески люстр. — И знаешь что? Мне даже жаль тебя. Правда жаль. Ты ведь правда влюбилась, да? Как последняя дура. Думала, принц на белом Мерседесе? А он просто использовал тебя. Как куклу. Как и всех нас.

Она разворачивается и уходит, плавно покачивая бедрами, тут же надевая светскую улыбку для следующего гостя. Я стою, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Мраморный пол подо мной кажется зыбучим песком.

— Алиса, — Саша берет меня за руку, сжимает до боли. — Не слушай её. Смотри на меня. Только на меня.

— Она сделает это, Саша. Она выложит всё. Всем. — мой голос дрожит.

— Не сделает.

— Почему ты так уверен? — я поднимаю на него глаза, полные слез, которые отчаянно пытаюсь сдержать.

— Потому что я не позволю, — говорит он спокойно, но в его глазах — холодная сталь, которую я видела только раз, когда он разговаривал с недобросовестным партнером.

— Что ты задумал?

— Еще не знаю, — честно отвечает он. — Но что-то придумаю. Я всегда придумываю. А пока — улыбайся, пей шампанское и делай вид, что у нас лучший вечер в жизни. Можешь?

— Я не могу… Я чувствую себя голой перед этими людьми.

— Можешь. Ты сильная. Ты справилась с моей бабушкой, справишься и с этой светской шавкой. Ты справишься.

Я делаю глубокий вдох. Чувствую, как выпрямляется позвоночник. Выдох. Киваю.

— Хорошо. Я попробую.

— Умница.

Он целует меня в висок, и его губы задерживаются на секунду дольше, чем нужно. Мы идем дальше — в самое сердце этого змеиного гнезда.

Следующий час проходит в тумане.

Мы пьем шампанское, которое не лезет в горло — пузырьки щиплют язык, но не приносят ни опьянения, ни облегчения. Улыбаемся людям, чьи имена я забываю через секунду после того, как их называют. Отвечаем на вопросы о погоде, об интерьерах, о наших планах на лето — вопросы, которые ровным счетом ничего не значат. Играем в счастливую пару.

Саша держит меня за руку почти всё время. Его ладонь теплая, уверенная, и это единственный якорь, который удерживает меня от паники. Иногда он поглаживает большим пальцем мою ладонь, и эти маленькие движения говорят больше, чем любые слова.

— Ты как? — шепчет он каждый раз, когда мы остаемся одни в круговороте знакомств.

— Держусь, — отвечаю я. — Пока держусь.

Но внутри всё кипит и бурлит. Вероника где-то в зале, я чувствую её присутствие кожей, как занозу, которую невозможно вытащить. Она порхает между гостями, улыбается, кокетничает, но каждый раз, когда наши взгляды случайно встречаются через весь зал, в её глазах я читаю одно — обещание скорой и неминуемой расправы.

— Мне нужно в дамскую комнату, — говорю я наконец, когда очередной виток светской беседы заканчивается.

— Идти с тобой? — в его голосе беспокойство.

— Нет, я сама. Посиди здесь, выпей чего-нибудь покрепче этого лимонада.

Он усмехается, но глаза остаются серьезными.

— Как скажешь. Только быстро. Я буду на месте.

Я иду через зал, лавируя между гостями. Мой путь — это полоса препятствий из чужих локтей, бокалов и любопытных взглядов. Туалет на втором этаже, нужно подняться по широкой мраморной лестнице с коваными перилами. Я поднимаюсь, чувствуя, как тонкие каблуки утопают в мягком, как мох, ковре бордового цвета.

В дамской комнате тихо и пусто. Здесь пахнет дорогими духами и цветами. Огромные зеркала в золотых тяжелых рамах отражают мягкий свет бра. Несколько диванчиков, обитых бархатом, живые орхидеи в кашпо, фарфоровые мыльницы с мылом ручной работы. Я подхожу к раковине из черного мрамора и смотрю на себя.

Из зеркала на меня смотрит красивая женщина в дорогом, идеально сидящем платье. Волосы уложены, макияж безупречен. Но глаза… глаза испуганные, затравленные, как у зверька, загнанного в угол.

— Возьми себя в руки, — шепчу я своему отражению. — Ты сильная. Ты прошла собеседования, где тебя пытались сломать. Ты пережила предательство подруг. Ты справишься и с этой стервой. Ты справишься.

Я достаю из клатча помаду, подкрашиваю губы — рука чуть дрожит, пришлось придержать её другой рукой. Поправляю выбившуюся прядь. Делаю три глубоких вдоха, как учил Саша.

— Красивая, правда?

Голос сзади, от которого у меня холодеет спина. Я резко оборачиваюсь, едва не уронив помаду в раковину.

Вероника стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. Она одна.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я холодно, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Поговорить, — она плавно входит внутрь и, не оборачиваясь, закрывает за собой дверь. Щелчок замка отдается у меня в висках. — По-женски. Без свидетелей. Без твоего телохранителя.

— Нам не о чем говорить.

— Ошибаешься, — она подходит ближе, останавливается в паре метров, рассматривая меня, как диковинную зверушку. — Нам есть о чем поговорить. Например, о том, сколько Саша тебе платит за смену. Почасовая или суточная?

— Это не твое дело.

— Ой, брось, — она усмехается, но усмешка выходит кривой. — Я же вижу, как ты на него смотришь. У тебя глаза горят, как у кошки на сало. Ты влюбилась, как последняя дура. Это крупными буквами написано у тебя на лице.

— И что с того? — я вздергиваю подбородок, чувствуя, как краснеют щеки, но не от стыда, а от злости.

— И то, что ты дура, — она качает головой, и в этом жесте вдруг проскальзывает что-то похожее на усталость. — Саша не умеет любить. Совсем. У него вместо сердца — калькулятор. Он умеет только покупать. Людей, вещи, эмоции. Ты для него — очередная покупка. Дорогая, эффектная, но временная. С гарантией на один сезон.

— Ты ошибаешься. Ты его не знаешь.

— Правда? — она приподнимает бровь. — А контракт? А этот дурацкий пункт «без возникновения чувств»? Ты думаешь, он просто так это придумал, для красоты слога? Он не хотел, чтобы ты влюблялась. Категорически. Потому что ему не нужны твои чувства. Ему нужна игра, декорация, удобная девушка под рукой, которую можно представить папиным партнерам, а потом убрать в шкаф до следующего раза.

Каждое её слово — как пощечина. Потому что в них есть доля правды, от которой не отмахнуться.

— Зачем ты мне это говоришь? Зачем ты пытаешься меня ранить? — спрашиваю я тихо.

— Потому что мне тебя жаль, — неожиданно тихо говорит она, и в её глазах мелькает что-то настоящее. — Правда, жаль. Я знаю, каково это — быть с ним. Два года. Два года, Алиса, я пыталась пробить его броню. Два года я была для него удобной, красивой, правильной, идеальной во всем. Я принимала его звонки в три ночи, я закрывала глаза на его командировки, я дружила с теми, с кем было надо. А он… он так и не сказал мне тех слов, которые ты, наверное, слышишь от него каждый день. Он просто вычеркнул меня. Одним движением.

Я смотрю на неё и вижу то, чего совершенно не ожидала — боль. Самую настоящую, живую, кровоточащую боль. Под слоем косметики и злости прячется обычная женщина с разбитым сердцем.

— Ты его любила? — спрашиваю я, и в моем голосе уже нет враждебности.

— Люблю, — поправляет она жестко. — До сих пор люблю, идиотка, да? Знаю, что он мразь, знаю, что использовал меня, знаю, что бросил, унизил, вышвырнул как надоевшую игрушку, а я всё равно люблю. И ничего не могу с собой поделать.

— Тогда зачем ты хочешь разрушить его? Если любишь?

— Потому что если я не могу быть с ним, — в её глазах вспыхивает холодное, расчетливое пламя, — то и ты не будешь. Потому что так честно. Потому что я заслуживаю счастья больше, чем какая-то нищенка из спального района, которую он подобрал в баре. Я прошла с ним огонь и воду, я была рядом, когда у него умер дед, я поддерживала его! А ты кто?

— Я та, кого он выбрал, — тихо говорю я.

— Выбрал? — она смеется, и в смехе слышатся слезы. — Он выбрал контракт. Самый дешевый способ получить наследство. Ты — просто инструмент. Как отмычка.

— Ты правда так думаешь?

— Да, — она смотрит на меня в упор. — И я сделаю это, Алиса. Сегодня вечером. Как только соберется побольше народа, я выйду в центр зала и выложу всё. Контракт, пари с бабкой, условия. В деталях. Ты опозоришься на всю Москву. Он потеряет наследство. И вы останетесь ни с чем. Только ты вернешься в свою хрущобу с мышами, а он — в свой пентхаус на Патриках. И будет искать следующую дуру через неделю.

— Ты чудовище, — тихо говорю я, но в голосе нет силы.

— Нет, — она качает головой и вдчет улыбается — горько, обреченно. — Я просто женщина, которой очень больно. И я хочу, чтобы ему тоже было больно. Чтобы он хоть раз в жизни почувствовал то, что чувствую я каждый день, засыпая в пустой постели.

Она разворачивается, открывает дверь и уходит, оставляя после себя шлейф сладких духов и тишины.

Я остаюсь одна, глядя на свое отражение в зеркале. В расширенных зрачках — паника. Щеки горят. Руки мелко дрожат.

Что мне делать? Как остановить её? Как спасти нас?

Я не знаю. Совершенно не знаю.

В голове пульсирует только одна мысль: «Надо найти Сашу. Немедленно».