Спорим, не отвертишься? (СИ)

Глава 21 Все решаемо

Утро встретило нас серым, тяжелым небом, которое, казалось, давило на плечи. Мы едем в суд втроем: Руслан, я и адвокат Игорь Борисович, пожилой мужчина с цепким взглядом и стопкой папок в руках. В машине стоит тишина, нарушаемая только шумом мотора. Руслан нервно барабанит пальцами по рулю, я сжимаю в кармане пальто маленькую иконку Николая Чудотворца, которую бабушка когда-то сунула мне «на счастье». Молилась ли я когда-нибудь по-настоящему? Наверное, нет. Но сегодня я мысленно кричу всем богам, чтобы они защитили его.

Здание суда — старая сталинская постройка с высокими потолками и облупившейся краской на стенах. Внутри пахнет сыростью, пыльными бумагами и казенным мылом. Мы проходим через рамки металлоискателей, и резкий звон заставляет меня вздрогнуть.

Зал заседания оказывается маленьким, каким-то камерным и душным. Скамьи из темного дерева, высокий судейский стол, клетка для подсудимых — металлическая, отгороженная прутьями, и от одного ее вида у меня холодеет внутри. Садясь на жесткую скамью, я чувствую, как вспотели ладони.

Ждем минут десять, которые тянутся бесконечно. И вот открывается боковая дверь.

Сашу вводят двое конвойных. Наручники на запястьях блестят в тусклом свете ламп дневного света. Он бледный, осунувшийся — видно, что не спал всю ночь. Под глазами залегли глубокие тени, на щеках — небритость. Но когда наши взгляды встречаются, он находит в себе силы улыбнуться. Одними уголками губ, чуть заметно, но эта улыбка предназначена мне. «Не бойся», — говорит она. Я киваю в ответ, стараясь улыбнуться как можно увереннее.

— Встать! Суд идёт! — зычный голос судебного пристава заставляет всех подняться.

Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и строгим пучком на затылке — занимает свое место. Шуршание мантии, стук молотка, и заседание объявляется открытым.

Я смотрю на Веронику. Она сидит на скамье для свидетелей, рядом со своим адвокатом — холеным мужчиной в безупречно сидящем костюме, явно из очень дорогой конторы, нанятой её папой. Вероника вся в слезах, но в этом плаче есть что-то наигранное, театральное. Она то и дело промокает глаза кружевным платочком, картинно всхлипывает, бросая полные отчаяния взгляды на судью. Жертва. Идеальная жертва.

— Слово предоставляется государственному обвинителю, — объявляет судья.

Прокурор, полный мужчина с багровым лицом, встает и начинает зачитывать свое ходатайство монотонным, давящим голосом:

— Учитывая тяжесть предъявленного обвинения, а также личность подозреваемого, который может оказать давление на свидетелей, уничтожить доказательства или скрыться от следствия, обвинение просит избрать меру пресечения в виде заключения под стражу.

У меня сердце пропускает удар. «Скрыться? Какое скрыться? Куда?».

— Ваша честь! — Игорь Борисович вскакивает с места, как ужаленный. — Позвольте! Мой подзащитный имеет постоянную регистрацию в Москве, прочные социальные связи, недвижимость, действующий бизнес. Он добровольно явился на все допросы. Никаких попыток скрыться не предпринимал! Более того, у него на иждивении находится пожилой дедушка, за которым нужен уход. Прошу учесть, что мой подзащитный ранее не судим, положительно характеризуется!

Судья поднимает глаза от бумаг и впервые смотрит прямо на Сашу.

— Подсудимый, вы подтверждаете, что обязуетесь не покидать пределы города и являться по первому требованию?

— Подтверждаю, ваша честь, — голос Саши звучит твердо и спокойно. Он говорит это с такой уверенностью, что ему невозможно не поверить.

— Свидетели обвинения, — судья переводит взгляд на Веронику и ее мать, — утверждают, что вы угрожали им. Вам есть что сказать по этому поводу?

Саша медленно поворачивает голову и смотрит на Веронику. В его взгляде нет ненависти, только холодная, усталая отстраненность.

— Это ложь, ваша честь. Полная и циничная ложь. — Он делает паузу. — Свидетельница Вероника Полянская преследует меня и мою невесту уже несколько месяцев. Она пыталась разрушить наши отношения, фабриковала обвинения, угрожала моей семье. То, что мы слышим здесь — это акт мести. Месть женщины, которую я отверг.

В зале повисает абсолютная тишина. Слышно только, как жужжит муха, бьющаяся о мутное стекло. Вероника краснеет пятнами, перестает плакать и впивается в Сашу злым, колючим взглядом.

— Ваша честь! Это возмутительная клевета! — ее адвокат вскакивает, размахивая руками. — Моя доверительница находится в тяжелейшем эмоциональном состоянии, она жертва! Я требую внести в протокол замечание!

— Тишина в зале! — судья стучит молотком так, что эхо разносится по комнате. — Прекратить пререкания. Суд удаляется в совещательную комнату для принятия решения. Прошу всех оставаться на местах.

Она уходит. И начинается самое страшное — ожидание. Я смотрю на часы. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Стрелки ползут черепашьим шагом. Руслан молча сжимает мою руку. Саша стоит за стеклом, но я чувствую, что он смотрит на меня. Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Мы не можем говорить, но я мысленно передаю ему: «Я с тобой, я здесь, мы справимся». Он чуть заметно кивает. Один раз.

Конвойные переминаются с ноги на ногу. Прокурор листает какие-то бумаги. Вероника больше не плачет — сидит с каменным лицом.

Наконец, дверь открывается. Судья возвращается, и все снова встают. Мне кажется, я слышу, как колотится мое сердце — гулко, где-то в висках.

— Суд, руководствуясь статьей 107 Уголовно-процессуального кодекса, постановил: избрать в отношении подсудимого Александрова А. А. меру пресечения в виде домашнего ареста. — она зачитывает это монотонно, но каждое слово врезается в память. — Подсудимый обязан находиться по месту жительства, не покидать его без письменного разрешения следователя, не пользоваться средствами связи и интернетом, за исключением экстренных случаев для связи с адвокатом.

Я выдыхаю. Выдыхаю так, что, кажется, из меня выходит весь воздух, который я копила последние полчаса. Не тюрьма. Домашний арест — это не СИЗО, не камера, не нары. Это дом. Это безопасность.

Сашу уводят через ту же боковую дверь — подписывать бумаги, оформлять обязательства. Конвойные идут с ним.

Через час — самый долгий час в моей жизни — мы встречаемся у входа в здание суда. Он выходит, щурясь от дневного света, с бумагой об избрании меры пресечения в руках.

— Саша! — я бросаюсь к нему, врезаюсь в него, обнимаю так крепко, как только могу, зарываясь лицом в его куртку.

— Тише, тише… — его голос хриплый, уставший, но такой родной. Он гладит меня по голове, по спине. — Всё хорошо. Я дома. Ну же, не плачь.

Я и не замечала, что плачу. Слезы текут сами собой.

— Я так испугалась… Я думала…

— Знаю, маленькая, знаю. Но теперь всё будет хорошо. — Он целует меня в макушку. — Я же говорил тебе? Мы найдем способ доказать, что она лжет. Обязательно найдем.

Руслан подходит и молча, по-мужски, хлопает Сашу по плечу. Крепко, ободряюще.

— Поехали, брат. Отметим твое… ну, скажем так, условное освобождение.

Саша усмехается, но в глазах благодарность.

— Какое там освобождение, Рус. Я теперь узник в собственном доме. Электронный браслет наденут, все дела.

— Зато, — я отстраняюсь, вытирая слезы, и смотрю на него, — в компании любимой женщины. Не так уж и плохо, правда?

Он смотрит на меня, и его усталое лицо озаряется улыбкой — первой настоящей улыбкой за эти дни. Он наклоняется и целует меня.

— Ты права. Не так уж и плохо. Совсем не плохо.

Мы садимся в машину. Руслан заводит мотор. За окнами проплывает серый, осенний город, но мне все равно. Потому что он рядом. Потому что его рука сжимает мою. Потому что самое страшное, кажется, позади.

Первые дни проходят в странном, выпадающем из реальности режиме. Мир сужается до стен Сашиной квартиры. Он не может выходить, но внутри этих стен у нас полная свобода.

Мы много спим. Спим, как будто пытаясь наверстать все те бессонные ночи, что были до суда. Просыпаемся в обнимку, подолгу лежим, разговаривая ни о чем, смотрим друг на друга.

Мы много разговариваем. Саша рассказывает мне о детстве, о деде, о том, как они строили этот бизнес. Я рассказываю о своей семье, о маме, о том, почему пошла в юридический и почему бросила. Мы говорим обо всем на свете, и каждое слово сближает нас еще сильнее.

Мы много занимаемся любовью. Медленно, страстно, нежно, отчаянно. На кухне, в душе, на полу в гостиной, на его огромной кровати. Нам никто не мешает, никто не вторгается в наше пространство. Только мы.

Адвокат приезжает каждый день, привозит новости и бумаги на подпись. Детектив, которого нанял Руслан, работает без устали, собирая доказательства против Вероники.

На третий день домашнего ареста детектив приезжает лично. Это коренастый мужчина лет сорока, с короткой стрижкой и внимательными глазами, похожий на отставного военного.

— Есть прокол, Александр, — говорит он без предисловий, усаживаясь в кресло. — Нашлась та самая женщина, чью дочь Вероника использовала для фото с угрозами. Та девчонка, помните, на снимках, где «Саша» якобы пишет на заборе угрозы в адрес Вероники?

— Помню, — Саша напрягается.

— Так вот, мать девочки готова дать показания, что ее дочь просто снималась в парке, а Вероника подошла и попросила попозировать на фоне граффити, заплатила за это тысячу рублей. Сказала, что для студенческой работы. Женщина подписала свидетельские показания. — Детектив протягивает Саше лист бумаги.

Саша пробегает глазами текст, и на его лице впервые за долгое время появляется улыбка.

— Это же железобетонно.

— Не совсем железобетонно, но очень хорошо, — кивает детектив. — Еще пара свидетелей нашлись — соседи по парковке, которые слышали, как она угрожала вам и вашей невесте. Один даже запись на диктофон сделал. Случайно, но сделал.

— Когда можно подавать встречный иск? — спрашивает Саша.

— Завтра-послезавтра. Дособерем показания еще у двоих людей, и можно.

— Отлично.

Когда детектив уходит, я смотрю на Сашу. В его глазах — огонек надежды.

— Получается, мы победим?

— Получается, да, — он обнимает меня, притягивая к себе. — Еще немного, Алиса, еще чуть-чуть, и она сядет сама. За клевету, за дачу ложных показаний. За всё.

— Заслуженно, — шепчу я.

Мы сидим на диване, обнявшись, и смотрим в большое панорамное окно. Закат разливается по небу оранжевыми и розовыми красками. Дни становятся короче, вечера — длиннее. Но мне хорошо. Потому что он рядом. Потому что внутри меня растет уверенность, что всё будет хорошо.

— Саша, — тихо говорю я, поворачивая к нему голову.

— Ммм? — он смотрит на меня, улыбаясь.

— Я хочу тебя.

— Прямо сейчас? — в его глазах загораются веселые искорки.

— Прямо сейчас.

Он смеется — тем самым грудным, теплым смехом, который я так люблю — и притягивает меня к себе.

Мы занимаемся любовью медленно, нежно, бесконечно. Без спешки, без страха, без мыслей о завтрашнем дне. Только мы, только наши тела, только наши души. В каждом движении — тихая радость от того, что мы вместе. В каждом вздохе — обещание.

— Я люблю тебя, Алиса, — шепчет он, когда всё заканчивается, и мы лежим, тяжело дыша, переплетенные, как два дерева, которые срослись корнями.

— Я люблю тебя, Александр, — отвечаю я.

Мы засыпаем в обнимку. Я чувствую, как бьется его сердце под моей щекой, и мне кажется, что так будет всегда. Что мы справились, что главное позади.

Но я ошибаюсь.

Звонок разрывает тишину в пять утра. Резкий, пронзительный, чужой в нашем теплом, сонном мире. Мы оба подскакиваем одновременно. Саша шарит рукой по тумбочке, хватает телефон.

— Да… — голос спросонья хриплый, потом резко меняется. — Что? Когда?..

Я сажусь на кровати, глядя на него. Вижу, как меняется его лицо. Сначала непонимание, потом шок, потом ледяной ужас. Кожа становится белой, как бумага. Даже губы белеют.

— Саша, — шепчу я. — Саша, что случилось?

Он смотрит на меня пустыми, невидящими глазами. Трубка падает из руки на кровать.

— Дед… — голос срывается, хрипит. — Инсульт… В реанимации…

У меня внутри всё обрывается. Сердце падает куда-то в пятки.

— О боже…

Саша вскакивает с кровати, лихорадочно хватая джинсы, рубашку.

— Я должен ехать, Алиса! Прямо сейчас! Плевать на арест, плевать на всё! Я должен быть там!

— Саша, нельзя! — я тоже вскакиваю, хватаю его за руку. — Если ты нарушишь, тебя сразу посадят! В СИЗО! Это же нарушение меры пресечения!

— Плевать, я сказал! — он вырывает руку, его глаза горят безумным огнем. — Ты не понимаешь! Он умирает! Он единственный родной человек!

— Я понимаю! — я кричу, не сдерживаясь. — Я всё понимаю! Но если тебя посадят, ты его вообще не увидишь! Ни сегодня, ни завтра, никогда! — Я перехватываю его лицо ладонями, заставляя смотреть на меня. — Саша, пожалуйста! Остановись! Позвони адвокату! Пусть он договорится! Может, разрешат под конвоем? С сопровождением? Просто позвони!

Он смотрит на меня. В его глазах — боль, такая огромная, что, кажется, может затопить всю комнату.

— Ты права… — выдыхает он. — Черт… Ты права.

Он набирает адвоката. Я слышу, как дрожит его голос, когда он объясняет ситуацию. Игорь Борисович что-то говорит, быстро, деловито. Саша слушает, кивает, хотя его и не видно.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Жду.

Отключается.

— Он звонит следователю. Просит разрешить выезд в больницу под конвоем.

Через пятнадцать минут — самых долгих пятнадцать минут в моей жизни — приходит ответ. Можно. Приедет полицейский, который будет сопровождать Сашу в больницу и обратно.

Через час в дверь звонят. Молодой сержант, сонный, но старающийся держаться официально.

— Александров? Следуйте за мной.

— Я с тобой, — говорю я Саше, натягивая куртку.

— Алиса…

— Я с тобой, — повторяю я, глядя ему в глаза. — Мы вместе.

Он кивает.

Мы едем в больницу на заднем сиденье полицейской машины. Всю дорогу молчим, держась за руки. Я чувствую, как дрожит его ладонь, как напряжены пальцы. Я сжимаю их крепче, стараясь передать ему хоть каплю своего тепла.

Больница встречает нас запахом хлорки, лекарств и безнадежности. Белые стены, зеленые двери, таблички с названиями отделений. Реанимация на третьем этаже. Лифт едет мучительно долго.

В реанимацию пускают только по пропускам, только родственников. Саша показывает документы, объясняет ситуацию дежурному врачу. Врач — уставшая женщина в очках — кивает.

— Пять минут. И только один.

Саша оборачивается ко мне.

— Я быстро.

— Иди, — я киваю. — Я здесь буду.

Он уходит за тяжелую дверь. Я остаюсь одна в коридоре. Сажусь на жесткий пластиковый стул и смотрю на часы. Минуты тянутся бесконечно. Молюсь. Всем богам, каким только можно. Матерными словами, шепотом, про себя.

Через час Саша выходит. Дверь открывается, и он появляется в проеме. Глаза красные, веки опухшие, лицо мокрое от слез. Он плакал. Саша, который никогда не плачет.

— Саша… — я встаю, делаю шаг к нему.

Он подходит, обнимает меня, утыкается лицом в мои волосы. Плечи вздрагивают.

— Жив… — голос глухой, надорванный. — Жив… но тяжело. Врачи говорят… может не восстановиться. Частичный паралич. Речь… может не вернуться.

Я обнимаю его крепко-крепко, глажу по спине.

— Тише, тише, любимый… Я здесь. Я с тобой.

Мы стоим так долго. Полицейский, который ждет в конце коридора, тактично отворачивается и смотрит в окно.

— Алиса, — шепчет Саша. — Если с ним что-то случится…

— Не думай об этом, — перебиваю я. — Не смей думать. Он сильный. Он справится. И мы справимся.

— Как я могу не думать? Он единственный, кто у меня был до тебя.

— Теперь у тебя есть я, — говорю я твердо, глядя ему в глаза. — И я никуда не уйду. Никогда. Слышишь?

Он смотрит на меня долго-долго. Потом выдыхает, расслабляясь в моих руках.

— Спасибо, — шепчет он.

— За что?

— За то, что ты есть.

Я целую его в щеку, чувствуя соленый вкус слез.

— Пойдем домой. Тебе нужно отдохнуть. Завтра снова приедем.

— А если ночью…

— Если что-то случится, нас вызовут, — говорю я. — Обещаю. А пока — пойдем.

Мы выходим из больницы, держась за руки. Я чувствую, как на наших плечах лежит еще одна тяжесть. Но мы справимся. Мы должны.

Дома Саша не находит себе места. Он ходит по комнате из угла в угол, как зверь в клетке — двадцать шагов туда, двадцать обратно. Садится, встает, подходит к окну, снова садится. На лице — маска боли и тревоги.

— Саша, сядь, пожалуйста, — прошу я, глядя на него с дивана.

— Не могу.

— Тогда выпей.

Я иду на кухню, наливаю в стакан виски. Возвращаюсь, протягиваю ему. Он выпивает залпом, даже не поморщившись.

— Еще?

— Да.

Я наливаю еще. На этот раз он пьет медленнее, садится рядом со мной на диван.

— Алиса, я боюсь, — говорит он тихо. Голос звучит глухо, надломленно. — Впервые в жизни я по-настоящему боюсь. Не за бизнес, не за деньги, не за себя. За него. И за тебя.

— Чего ты боишься за меня? — я беру его руку, переплетая наши пальцы.

— Всего. Что дед умрет, и я сойду с ума от горя. Что Вероника добьется своего и меня посадят. Что ты не выдержишь всего этого… устанешь, испугаешься и уйдешь.

Я поворачиваю его лицо к себе, беру в ладони.

— Смотри на меня. Саша, смотри на меня. — Я говорю твердо, чтобы он услышал. — Меня ты не потеряешь. Никогда. Слышишь? Я никуда не уйду. Не дождутся. Ни твои враги, ни твои страхи. Никто.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я целую его. Долго, нежно, успокаивающе. Вкладываю в этот поцелуй всё, что чувствую — всю свою любовь, всю свою веру, всю свою надежду.

— Иди ко мне, — шепчу я.

Мы занимаемся любовью прямо здесь, на этом диване. Медленно, почти печально. В каждом движении — страх, надежда, отчаяние и любовь, замешанные в один коктейль. Я пытаюсь дать ему всё, что могу. Всю себя без остатка. Я хочу, чтобы он забылся, хотя бы на миг, хотя бы в моих объятиях. Чтобы боль отступила, чтобы страх растаял.

— Алиса… — шепчет он. — Алиса… ты моя жизнь.

— Ты моя тоже, — отвечаю я, гладя его по спине.

Когда всё заканчивается, мы лежим, обнявшись, и смотрим в потолок. Он положил голову мне на грудь, я перебираю его волосы. Тишина. Только наше дыхание и стук сердец.

— Что бы ни случилось, — говорю я в темноту. — Мы вместе.

— Вместе, — повторяет он, как мантру.

И я верю. Потому что иначе нельзя.

Утро

Утром звонок раздается снова. Но на этот раз — не страшный, не леденящий душу. Саша хватает трубку, слушает, и его лицо меняется. Напряжение спадает, глаза наполняются слезами — но это уже не слезы отчаяния.

— Жив, — выдыхает он, отключаясь. Поворачивается ко мне. — Алиса! Дед пришел в себя! Врачи сказали — слабый, очень слабый, но в сознании. Говорить пока не может, но понимает всё. Будет долгая реабилитация, но главное — жив!

Я выдыхаю. Камень падает с души.

— Слава богу. Слава тебе, господи.

— Алиса, — он смотрит на меня. — Спасибо тебе.

— За что? — улыбаюсь я.

— За то, что была рядом. Вчера. Ночью. Всегда. За то, что держала меня. За то, что не дала сорваться. За то, что ты просто есть.

Я улыбаюсь и прижимаюсь к нему.

— Это моя работа.

— Какая работа? — он удивленно смотрит на меня.

— Любить тебя. Самая лучшая работа в мире.

Он смеется. Впервые за эти дни — по-настоящему, от души смеется. Притягивает меня к себе, целует в макушку, в висок, в губы.

— Я люблю тебя, Алиса.

— Я люблю тебя, Александр.

За окном встает солнце. Лучи пробиваются сквозь шторы, золотят стены. Новый день. Новая надежда.

Мы справимся.