Спорим, не отвертишься? (СИ)

Глава 19 Тени прошлого

Знаете это чувство, когда боишься открыть глаза, потому что вдруг всё исчезнет? Я просыпаюсь каждое утро с этой мыслью. Солнце пробивается сквозь неплотные шторы, рисуя золотые полосы на белоснежных простынях. Я чувствую тепло его тела, его дыхание на своей макушке. Саша. Мой Саша.

Он спит, и в эти минуты его лицо теряет ту настороженность и жесткость, которая появилась за последние месяцы. Сейчас он просто мальчишка, уставший и беззащитный. Его рука тяжелым, но приятным грузом лежит на моей талии, прижимая к себе. Даже во сне он словно охраняет меня, боится, что я растворюсь в утреннем тумане.

Мы в его загородном доме. Нам пришлось уехать из города. В нашей квартире, которая должна была стать нашим личным раем, до сих пор дежурят папарацци. Им всё неймется после того скандала. А здесь, в тридцати километрах от Москвы, — благословенная тишина. Лес подступает почти к самому крыльцу, и по утрам так вкусно пахнет хвоей и прелой листвой.

Это стало нашим ритуалом. Я, стараясь не разбудить его, выбираюсь из объятий, накидываю его огромную толстовку (она пахнет им, и это сводит с ума) и иду на кухню. Пока варится кофе в моей любимой турке, я слышу, как скрипит лестница — это он спускается, сонный, взлохмаченный, невероятно родной.

— Доброе утро, — хрипит он, обнимая меня со спины и утыкаясь носом в шею.

— Доброе, — я откидываю голову ему на плечо, наслаждаясь этой секундой.

Он жарит яичницу с помидорами и беконом, а я накрываю на террасе. Стеклянная дверь распахнута, и свежий воздух смешивается с ароматом кофе и еды. Мы завтракаем вдвоем, глядя на разноцветный лес. Иногда молчим, иногда болтаем ни о чем. Это и есть счастье. Простое, тихое, такое хрупкое.

Саша теперь работает. По-настоящему работает. Дед, видимо, решил, что «золотой мальчик» заигрался, и выставил условие: либо ты строишь что-то сам, либо прощай семейные капиталы (по крайней мере, на какое-то время). И Саша, к моему удивлению, согласился. Он консультирует какие-то IT-компании, вкладывает свои личные сбережения в стартапы, проводит часы в Zoom-конференциях. Я смотрю на него и вижу не прежнего избалованного наследника, а мужчину, который строит наше будущее.

Сегодня он заканчивает очередной созвон. Я слышу из гостиной его уверенный, деловой тон, и это заводит.

— Всё, — он выходит из кабинета, устало потирая шею. — Эти стартаперы такие оптимисты, аж зубы сводит. Думают, что если идея гениальная, то деньги упадут с неба.

— Как успехи, миллионер? — я протягиваю ему свежевыжатый сок.

— Пока не миллионер, — усмехается он, делая глоток. — Но работаю над этим. Инвесторы жесткие, но справедливые. — Он садится на диван и притягивает меня к себе. Я устраиваюсь у него в ногах.

— А я чем могу помочь? Может, мне тоже пойти работать к тебе секретаршей? Буду кофе носить и совещания срывать.

Он смеётся и гладит меня по волосам.

— Ты уже помогаешь. Просто being here.

Мое сердце пропускает удар. Я всё ещё учусь принимать эту его нежность. После всего, что было, его слова — как бальзам.

— Быть здесь?

— Быть собой. Это помогает лучше любой финансовой отчетности.

Я тянусь к нему и целую в кончик носа, чувствуя солоноватый привкус кожи.

— Мой философ.

Я тоже уволилась. Работа в том агентстве стала невыносимой. Коллеги, которые раньше улыбались, теперь смотрели с жалостью и любопытством, шушукались за спиной. Постоянные вопросы про скандал. Токсичное болото, из которого я сбежала без сожалений. Сейчас я в режиме свободного поиска. Листаю вакансии, присылаю резюме, но без фанатизма. Дед Саши, между прочим, сделал мне неожиданное предложение — работать в его благотворительном фонде, курировать программы помощи детям. Я думаю. Это серьезно. Это ответственно. Это может стать моим делом.

— Алиса! — голос Саши из кабинета звучит странно. Напряженно. — Алиса, иди сюда быстро!

Я вбегаю в кабинет. Он сидит за ноутбуком, побелевший, сжимая край стола так, что костяшки пальцев побелели.

— Что случилось?

— Смотри.

Он разворачивает экран. На сайте какой-то жёлтой помойки, известной своими вбросами, красуется статья с жирным заголовком: «Тайная дочь миллионера: как Александр Громов скрывал ребенка от бывшей модели».

У меня внутри всё обрывается и падает в ледяную пустоту.

Я читаю жадно, лихорадочно. Статья — классический набор: анонимные источники, приближенные к семье, скандальные подробности. Вероника, его бывшая, якобы родила от него дочь три года назад, но он отказался признавать ребёнка, бросил их и скрывал девочку всё это время, чтобы не платить алименты и не портить репутацию. К статье прилагаются фото — маленькая девочка, лет трёх, с большими глазами и русыми волосами. На некоторых фото — с Вероникой. И да, в чертах девочки действительно угадывается что-то Сашино. То, как она улыбается, разрез глаз… Сердце сжимается от боли.

— Это ложь, — голос Саши звенит от напряжения. Он вскакивает с кресла, начинает ходить по комнате. — Алиса, это ложь! Слышишь? Полная, абсолютная ложь. У меня нет детей. Ни от Вероники, ни от кого бы то ни было.

Я смотрю на него. В его глазах — паника. Не та, показная, а настоящая, животная паника человека, на которого надвигается цунами.

— Саша, успокойся. — Я стараюсь говорить ровно, хотя внутри меня трясёт. — Это же просто жёлтая пресса. Они пишут, что хотят.

— Это не просто жёлтая пресса, — он резко останавливается. — Это Вероника. Ты не понимаешь. Это её почерк. Она не успокоится, пока не разрушит нас. Пока не уничтожит всё.

— Но это же легко опровергнуть? — Я сама хочу в это верить. — Сделать тест ДНК, показать, что это не твой ребёнок, и всё.

— Не легко. — Он проводит рукой по лицу, взъерошивая волосы. — Совсем не легко. Потому что у нее на руках, судя по статье, есть доказательства. Фотографии, на которых девочка похожа на меня. И, скорее всего, какие-то «документы». Справки из роддома, показания «подкупленных» медсестёр. Вероника богата и очень, очень изобретательна. Она могла подделать всё что угодно, заплатить кому угодно. На опровержение уйдут месяцы, а заголовки уже завтра будут на всех каналах.

— Но зачем? — выдыхаю я, хотя уже знаю ответ.

— Чтобы отомстить. — Он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде такая боль, что мне хочется его обнять. — Чтобы ты испугалась. Чтобы ты ушла. Чтобы я остался один, с этим дерьмом, прилипшим навсегда. Чтобы я снова был в её власти.

Я подхожу к нему. Беру его лицо в ладони. Он холодный и напряжённый.

— Я не уйду, — говорю я твёрдо, глядя в самую глубину его зрачков. — Слышишь меня, Александр Громов? Я не уйду из-за какой-то лжи, которую придумала твоя бешеная бывшая.

Он смотрит на меня долго, словно ищет подвох. Потом выдыхает, расслабляясь, и притягивает к себе так сильно, что трещат кости.

— Я люблю тебя, — шепчет он мне в волосы. — Что бы ни случилось дальше, помни это. Только это правда.

— Помню, — бормочу я, зарываясь лицом в его свитер. — Я помню.

Но внутри, глубоко-глубоко, уже зарождается липкий, холодный страх. Если Вероника не остановилась после скандала, если она готова на такое… значит, война только начинается. И это война не на жизнь, а на смерть.

Вечер мы проводим на террасе. Я закуталась в плед, хотя не холодно. Нервы. Саша разливает по бокалам красное вино, и мы пытаемся выработать план. Тишина давит, нарушаемая только стрекотом поздних кузнечиков.

— Нужен детектив, — говорит Саша, сделав большой глоток. — Лучший из возможных. Частный, с опытом работы с подобными делами. Пусть проверяет всё: откуда фото, кто делал документы, кто источник в статье. Если это подделка, мы найдём концы.

— А если… — я запинаюсь, — если это не подделка? — Я сама не верю в то, что говорю, но страх грызёт меня изнутри. — Саша, ты уверен на сто процентов?

Он резко поворачивается ко мне. В сумраке его глаза кажутся чёрными.

— Алиса, посмотри на меня. — Голос жёсткий, но не злой. — У меня нет детей. Ни от Вероники, ни от кого-то ещё. Я бы знал. Я не такой идиот.

— Но вдруг она скрывала? — шепчу я. — Вдруг она специально уехала, родила и молчала, чтобы потом… — Я не договариваю.

— Чтобы потом что? Использовать эту карту сейчас? — Он качает головой. — Ты не знаешь Веронику. Если бы у неё был от меня ребёнок, она бы не стала ждать три года. Она бы трясла этим фактом с первого дня, как погремушкой. Это её единственный козырь, который она бы разыграла сразу. Чтобы вернуть меня, удержать алиментами, шантажировать деда. Она не умеет ждать и не умеет молчать. Тем более о такой карте.

В его словах есть железная логика. Я делаю глоток вина, стараясь унять дрожь.

— Хорошо, — говорю я, наконец. — Я верю тебе. Правда верю. Но в этом мире одной веры мало. Нам нужно доказательство. Для всех остальных.

— Мы его найдём. — Он сжимает мою руку.

Мы пьём молча. Каждый думает о своём. Стемнело, зажглись первые звёзды. Я смотрю на его профиль, чёткий на фоне тёмного неба. Любимый. Мой. Я не отдам его ни Веронике, ни её лжи, никому.

— Саша, — тихо зову я.

— Ммм?

— Иди ко мне.

Он встаёт, подходит и садится на край моего шезлонга. Я откидываю плед и забираюсь к нему на колени, обвивая руками его шею.

— Алиса… — начинает он, но я прикладываю палец к его губам.

— Заткнись, — шепчу я. — Просто будь со мной. Прямо сейчас. Забудь обо всём.

Я целую его. Долго, глубоко, с отчаянием и нежностью. В этом поцелуе — мой страх потерять его, моя любовь, моя надежда и желание спрятаться от всего мира в его руках. Он отвечает мне с той же жадной страстью.

Мы занимаемся любовью прямо на террасе, под звёздным небом, вдвоём в целом мире. Его руки на моей коже, его губы, его шёпот. Я прогибаюсь ему навстречу, царапаю спину, кусаю губы, чтобы не закричать слишком громко. Я чувствую его всего, каждой клеточкой. Я стараюсь не думать ни о чём, только о нём. Только о нас.

— Алиса… — выдыхает он, входя в меня глубоко и сильно. — Алиса, ты моя.

— Твой, — отвечаю я, задыхаясь. — Всегда. Только твой.

Потом я лежу у него на груди, слушая, как бьется его сердце — быстро, сильно, как у испуганной птицы. Плед укрывает нас обоих. Ночь обнимает тишиной.

— Что бы ни случилось, — говорю я в темноту, — мы справимся. Слышишь? Мы.

— Справимся, — эхом отзывается он, целуя меня в макушку.

Но даже в его голосе я слышу то, что чувствую сама. Глубоко внутри, там, где не достают поцелуи и обещания, прячется ледяной комок страха.

Наутро Саша, не откладывая, звонит и нанимает детектива. Самого дорогого и, как говорят, самого лучшего в городе — Сергея Леонидовича Громова (однофамилец, как он сам иронично заметил). Мы сидим в его кабинете, стильном, подчёркнуто минималистичном, и выкладываем всё. Все факты, все домыслы, все наши страхи. Детектив — мужчина лет пятидесяти, с цепким взглядом и внешностью уставшего профессора — слушает внимательно, не перебивая, изредка делая пометки в блокноте.

— Задача ясна, — говорит он наконец, откладывая ручку. — Первое: проверить происхождение фотографий, определить, есть ли следы фотошопа или нейросетевой генерации. Второе: найти источник информации в статье. Третье: пробить по своим каналам Веронику и все возможные связи. Четвёртое: если есть возможность — раздобыть биоматериал ребёнка для независимой экспертизы. Но это самое сложное.

— Сколько времени это займёт? — спрашивает Саша.

— Несколько дней. Максимум неделя. Если документы поддельные или фотографии смонтированы, следы останутся. Фотошоп, нейросети, липовые справки — всё оставляет цифровой или документальный след.

— А если нет? — тихо спрашиваю я. — Если всё настоящее?

Детектив переводит на меня спокойный взгляд.

— Тогда, Алиса, будем разбираться дальше. Искать другие варианты. Но давайте не будем загадывать наперёд.

Мы выходим из офиса. На улице солнечно, но мне холодно. Саша берёт меня за руку.

— Поехали куда-нибудь? — предлагает он. — Проветримся. Развеемся. Нельзя всё время сидеть и ждать.

— Куда?

— Не знаю. В парк? Покормим уток. В кино? На какой-нибудь дурацкий комедийный боевик, чтобы отключить голову. Просто погуляем.

Я улыбаюсь.

— Давай просто погуляем. В парк.

Мы едем в центр, в Нескучный сад. Осень хозяйничает здесь полноправно: листья шуршат под ногами золотым ковром, воздух прозрачный и хрустальный, пахнет дымком от чьих-то шашлыков и влажной землёй. Мы идём по аллее вдоль пруда, держась за руки, и я чувствую, как напряжение потихоньку отпускает. Хотя бы на время.

— Смотри, — Саша кивает на пруд, где важно плавают утки. — Кормить будем?

— Чем? У нас нет хлеба.

— Найдём.

Он подходит к бабушке, торгующей семечками и сушками, и покупает целую буханку чёрного хлеба. Мы стоим у воды, ломаем хлеб на мелкие кусочки и кидаем уткам. Те с громким кряканьем набрасываются на угощение, толкаются, ныряют друг за другом. Мы смеёмся, глядя на эту суету. На нас оглядываются прохожие — красивая пара, явно не из бедных, увлечённо кормит уток. В их взглядах любопытство, иногда узнавание, но нам плевать.

Я чувствую себя ребёнком. Свободным и счастливым.

— Я люблю тебя, — говорит Саша тихо, глядя не на уток, а на меня. На моём лице, наверное, застыла глупая счастливая улыбка.

— Я знаю, — отвечаю я, не отрывая взгляда от воды. — Я тебя тоже.

— Алиса…

— Что?

— Ничего. Просто… хорошо. Очень хорошо.

Я прижимаюсь к нему, кладу голову на плечо. Он обнимает меня за талию. Мы стоим так долго, глядя на воду, где плавают сытые утки, на золотые листья, на закатное солнце, раскрасившее небо в розовый и оранжевый. И в этот момент я почти верю, что всё будет хорошо. Что мы справимся. Что любовь победит.