Спорим, не отвертишься? (СИ)

Глава 24 Новая возможность

Когда за мной захлопнулась дверь квартиры, я наконец-то выдохнула. Здесь пахло Сашей, деревом и уютом. Здесь было тепло. Я скинула пуховик прямо в прихожей, не в силах больше держать себя в руках. Из кухни доносился умопомрачительный запах чеснока, сливок и креветок, шипело масло на сковороде.

Я заперлась в ванной и встала под горячие струи. Вода обжигала кожу, смывая с лица дорожки от слез и остатки уличного холода. Я смотрела, как мыльная пена уходит в слив, и чувствовала, как вместе с ней уходит комок из горла. Выходить не хотелось, но я знала, что он ждет.

Я насухо вытерлась, надела его мягкий махровый халат (всегда любила воровать его) и вышла на кухню. Саша стоял у плиты, ловко переворачивая креветки в густом сливочном соусе. Увидев меня, он выключил огонь, подошел и просто обнял. Крепко, молча, уткнувшись носом в мои еще влажные волосы.

— Ты как? — спросил он, когда мы сели за стол. На тарелках дымилась паста, рядом стоял бокал с белым вином.

Я отщипнула кусочек багета, покрутила в пальцах.

— Устала, — призналась я, наконец поднимая на него глаза. — И знаешь… Опустошена. Будто изнутри всю меня вынули, перетряхнули и забыли собрать обратно.

— Я понимаю, — он накрыл мою ладонь своей. Его рука была теплой и надежной.

— Саша, — я посмотрела на него в упор. Теперь, когда стены рухнули, мне нужно было знать всё. — Расскажи мне о ней. Всё. От начала до конца. Без утайки, без купюр. Я хочу понять.

Он замер на мгновение, потом кивнул, отложил вилку и откинулся на спинку стула, уставившись в одну точку на стене, будто видел там киноленту из прошлого.

— Лена… Она была моей первой любовью. Настоящей, всепоглощающей, юношеской. Мы познакомились на посвящении первокурсников. Она училась на журналистке. Яркая, как вспышка фотоаппарата. Рыжие волосы, веснушки на носу и такая внутренняя свобода, что у меня захватывало дух. Она говорила то, что думала, носила странную одежду, цитировала Бродского и смеялась так звонко, что на нее оборачивались. Я влюбился сразу. Безнадежно и навсегда, как тогда казалось.

Я слушала молча, накручивая пасту на вилку, но не чувствуя вкуса. В груди кольнуло. Это была не ревность к прошлому, а скорее боль за того двадцатилетнего Сашу, который сейчас сидел передо мной с таким отстраненным лицом.

— Мы были вместе три года, — продолжал он глухо. — Жили то у меня в общаге, то у нее. Я работал курьером, чтобы водить ее в кафе и покупать цветы. Я думал, что это и есть счастье. Что это навсегда. Мы даже говорили о свадьбе, правда, в шутку, но я-то не шутил. А потом… Потом она исчезла. Не было ссоры, не было разговора. Просто в один день ее телефон замолчал. В общежитии сказали, что она съехала, забрав вещи.

— Ты искал ее? — тихо спросила я, хотя уже знала ответ.

— Искал, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Целый год. Обзванивал больницы, морги (молодой и глупый, думал, что случилось несчастье), искал через соцсети, через общих знакомых. Я даже съездил в ее родной город, но там дверь открыла какая-то женщина и сказала, что квартира продана. А потом я нашел ее. В соседнем областном центре, в «Одноклассниках» (тогда они еще были популярны) увидел фотографию. Она стояла в обнимку с каким-то мужчиной, ухоженная, с новой стрижкой и счастливой улыбкой. Я позвонил по рабочему телефону, который нашел в профиле. Она взяла трубку. Я сказал: «Лена, это я». В трубке повисла тишина, а потом она спокойно так ответила: «Саш, прости. Не ищи меня больше. Ты был хорошим, но… Ты был просто этапом. Мне нужно было уехать, а ты бы меня не отпустил».

— Боже, Саша… — прошептала я.

— Это было хуже смерти, — подтвердил он. — Потому что смерть не выбирает тебя осознанно. А она выбрала. И сказала, что все три года… просто плыла по течению. Что я был ее «перевалочным пунктом». Слабая, да. Я потом, спустя годы, смог это назвать. Она была слабой, чтобы строить, но сильной, чтобы рушить одним ударом.

— И после нее ты поставил на себе крест? — спросила я, хотя тоже уже знала ответ.

— Да, — он посмотрел на меня, и в его глазах была та самая многолетняя пустота, которую я, кажется, только сейчас увидела по-настоящему. — Я выстроил вокруг себя стены. Высокие, бетонные. Решил, что любовь — это самообман, химия, иллюзия, которую люди придумали, чтобы оправдать секс и совместную ипотеку. Что все равно все однажды уходят. Я жил с этим убеждением десять лет. Менял женщин, не подпуская их близко. Работал, строил бизнес. И был абсолютно пуст внутри. Пока не встретил тебя.

— А что я?

— Ты, — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — Ты просто вошла в мою жизнь, села напротив в кафе и спросила, свободен ли стул. И в этот момент все мои стены дали трещину. Ты не пыталась их ломать. Ты просто была собой. Настоящей. Искренней. Ты верила в любовь так сильно, что я тоже захотел поверить. Ты заставила меня выйти из бункера.

Я смотрела на него и видела перед собой не циничного бизнесмена, а мальчишку, которому когда-то разбили сердце. Который прошел через ад, боялся даже выглянуть наружу, но все же рискнул. Ради меня.

Я встала из-за стола, обошла его и села ему на колени, обвив руками шею.

— Я прощаю тебя, — сказала я твердо, глядя в глаза. — За то, что не сказал сразу. За то, что испугался. Но с одним условием.

— С каким? — он обнял меня за талию, притягивая ближе.

— Никаких тайн. Никаких скелетов в шкафу, которые однажды вывалятся наружу. Всё, что было в твоем прошлом — хорошее, плохое, стыдное, смешное — ты мне расскажешь. Я хочу знать тебя всего. Целиком. Чтобы больше никаких неожиданностей.

— Обещаю, — он прижался лбом к моему лбу. — Никаких тайн. Ты — моя семья. Тебе я буду говорить всё.

— Хорошо, — выдохнула я и поцеловала его в уголок губ.

Мы доели ужин почти молча, но это была та тишина, которая бывает только между очень близкими людьми. Мы помыли посуду вместе, сталкиваясь бедрами и передавая друг другу тарелки. А потом, не сговариваясь, пошли в спальню.

В комнате горел только приглушенный свет ночника, отбрасывая на стены мягкие тени. Я подошла к Саше вплотную, обняла его за шею и посмотрела в глаза. В них уже не было пустоты. Там была я.

— Я люблю тебя, Саша, — сказала я шепотом. — Даже когда злюсь. Даже когда больно. Даже когда хочется тебя убить. Я все равно тебя люблю.

— Прости меня, — его голос дрогнул. — Я клянусь, я больше никогда…

— Тсс, — я прижала палец к его губам. — Хватит слов на сегодня. Просто будь со мной.

Я потянула его за ремень, притягивая к себе.

Он раздевал меня медленно, с какой-то благоговейной осторожностью. Сначала халат скользнул с моих плеч, и я осталась в одной футболке. Он стянул ее через голову, и его взгляд скользнул по моей груди, по животу. Затем он опустился на колени, стягивая с меня трусики, и поцеловал внутреннюю сторону бедра, от чего по коже побежали мурашки. Каждое его прикосновение было наполнено смыслом, будто он заново знакомился с моим телом. Я отвечала тем же — расстегивала пуговицы его рубашки, целовала ключицы, вдыхала терпкий запах его кожи, смешанный с ароматом парфюма и вечерней усталости.

— Алиса, — выдохнул он, когда мы, наконец, оба остались нагими. — Ты моя жизнь.

— Ты моя тоже, — ответила я, беря его лицо в ладони.

Мы легли на прохладную простыню, переплетаясь ногами, руками, дыханием. В этот раз не было той лихорадочной, сметающей всё на своем пути страсти, которая часто случалась между нами. Была нежность. Иссеченная, глубокая, бесконечная нежность. Он целовал меня везде — закрытые веки, мочку уха, ямочку на шее, где бешено бился пульс, ключицы, грудь, соски, живот. Он целовал каждый сантиметр, заживляя поцелуями ту боль, что причинил мне вчера. Я выгибалась под его губами, запускала пальцы в его волосы и чувствовала, как внутри меня тают последние льдинки обиды.

— Саша… — простонала я.

— Ммм? — отозвался он, не отрываясь от моего живота.

— Я хочу тебя. Пожалуйста.

Он поднялся надо мной, опираясь на локти, заглянул в глаза. В его взгляде читался немой вопрос: «Точно?». Я кивнула, обвивая его ногами и притягивая к себе.

Он вошел в меня медленно, плавно, наполняя целиком. Никакой спешки. Только ритм, в котором мы двигались как одно целое. Медленно, глубоко, до мурашек. Я смотрела в его глаза, и в них отражался свет ночника, любовь, страх потерять меня, надежда на наше бесконечное «вместе».

— Я никогда тебя не отпущу, — шептал он в такт движениям, его голос срывался на хрип. — Никогда. Ты слышишь?

— Не надо, — выдохнула я, чувствуя, как внутри закручивается тугая спираль удовольствия. — И не надо. Никогда.

Оргазм накрыл нас почти одновременно. Я вскрикнула тихо, уткнувшись лицом ему в плечо, он застонал глухо, содрогаясь всем телом. Мы замерли, тяжело дыша, мокрые от пота, счастливые до одури.

Он перекатился на бок, но не выпустил меня из объятий, прижимая к себе спиной к груди, обхватив рукой мою талию.

— Я люблю тебя, Алиса, — прошептал он мне в затылок. — Больше жизни. Больше всего на свете.

— Я люблю тебя, Александр, — ответила я, переплетая свои пальцы с его. — Навсегда.

Я заснула почти мгновенно, убаюканная его дыханием и ровным стуком сердца за моей спиной. И мне снились хорошие сны. Теплые, солнечные, без единой тени.

Проснулась я от того, что луч солнца пробился сквозь неплотно задернутые шторы и упал мне на лицо. Я зажмурилась, потянулась и открыла глаза. Саша сидел рядом, опершись на локоть, и смотрел на меня. С таким выражением лица, будто я была не просто женщиной, а какой-то драгоценной картиной в музее.

— Доброе утро, — просиял он.

— Доброе, — улыбнулась я в ответ, сладко потягиваясь, как кошка. — Ты что, совсем не спал? Сидишь и глазеешь?

— Спал, — заверил он. — Но проснулся раньше. Лежу и смотрю на тебя. И не верю своему счастью. Боюсь моргнуть, вдруг исчезнешь.

— Поэт, — усмехнулась я, пряча улыбку в подушку.

— Я же говорил — не поэт, — нахмурился он шутливо.

— Врешь, — я ткнула его пальцем в грудь. — Ты самый настоящий поэт. Просто стихи не рифмуешь, а говоришь прозой. Но это все равно поэзия.

Он засмеялся и чмокнул меня в кончик носа.

— Вставай, соня. У нас сегодня важный день. Или ты забыла?

Я резко села на кровати, придерживая одеяло у груди.

— Какой? Мы едем к деду? — догадалась я.

— Именно, — он встал и начал одеваться. — Расскажем ему, что свадьба все-таки состоится. Что мы не разбежались, а наоборот, стали только ближе.

Я замерла, переваривая.

— Саш, мы не торопимся? Может, подождем немного? Вчера такой день был…

Он подошел, сел на край кровати и взял мое лицо в свои ладони, заставляя смотреть в глаза. Его взгляд был твердым и бесконечно нежным одновременно.

— Алиса, послушай меня. Я ждал тебя всю жизнь. Сознательно я тебя не знал, но подсознательно ждал. Я десять лет прожил в темноте, потому что боялся зажечь свет. Хватит ждать. Хватит бояться. Я хочу, чтобы ты была моей женой официально. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро, вот так, как сегодня. Хватит откладывать жизнь на потом. Давай просто будем счастливы. Сейчас.

Я смотрела на него. На этого мужчину. Моего. Родного. Самого лучшего на свете.

— Давай, — выдохнула я.

Он поцеловал меня, и в этом поцелуе было обещание всего: счастья, боли, преодоления, радости — настоящей жизни.

Я вскочила с кровати и побежала в душ, напевая что-то веселое. Всё будет хорошо. Потому что мы вместе. Потому что это наша жизнь. Настоящая.

Мы ехали в машине, и октябрьское солнце золотило верхушки деревьев, раскрашенных осенью в желтый и багряный. Я смотрела на Сашин профиль, на то, как он уверенно держит руль, как щурится от солнца, и думала о том, как стремительно все меняется. Еще сорок восемь часов назад я собирала вещи, готовая хлопнуть дверью и стереть его из своей жизни. А сегодня я счастлива. До звона в ушах.

— О чем думаешь? — спросил он, заметив мой взгляд.

— О том, что жизнь — странная штука, — задумчиво ответила я. — В ней есть место такой боли, что хочется выть. И такому счастью, что хочется петь. И, кажется, без первого не понять и не прочувствовать второго до конца. Без дна не узнаешь высоты.

— Философ, — улыбнулся он, но в глазах было понимание.

— Я же говорила — не философ, — передразнила я его интонацию, и мы оба рассмеялись.

— Алиса, — сказал он вдруг серьезно, бросив на меня быстрый взгляд. — Ты не представляешь, как я счастлив, что ты у меня есть. Что ты есть вообще на этом свете.

— Представляю, — тихо ответила я, глядя на дорогу. — Потому что я счастлива так же.

Мы въехали в распахнутые кованые ворота дедовского особняка. Машина мягко зашуршала шинами по гравию. Дед уже сидел на террасе, укутанный в теплый клетчатый плед, с чашкой чая в руках. Увидев нас, его лицо расплылось в широкой, почти детской улыбке. Он даже привстал, опираясь на трость.

— Молодежь! Наконец-то! — его голос, чуть дребезжащий от возраста, разнесся по всему двору. — Я уж думал, вы меня забыли! Идите сюда скорее, я вас заждался!

Мы вышли из машины. Саша обошел ее, взял меня за руку, крепко сжал ладонь. Я посмотрела на него, он — на меня. И мы пошли к нему. По дорожке, усыпанной желтыми листьями.

К нашей семье. К нашей жизни. К нашему счастью.