Спорим, не отвертишься? (СИ)

Глава 22 Его тайна и разбитое сердце

Осень в этом году решила не церемониться. После недели затяжных дождей, которые барабанили по крыше загородного дома, словно выбивая дробь нетерпения, она просто взяла и выключила тепло. Листья, еще недавно горевшие золотом и багрянцем, за одну ночь пожухли, почернели и жалобно прильнули к мокрой земле. Небо затянуло тяжелой, свинцовой ватой, сквозь которую не пробивалось ни лучика.

Но внутри меня, наперекор всей этой хмурой природе, было солнечно и легко.

Я сидела на террасе, закутавшись в огромный шерстяной плед Саши, и грела ладони о горячую кружку с кофе. Запах корицы и ванили смешивался с сыростью увядающего сада, и этот контраст казался мне прекрасным. Потому что всё действительно налаживалось.

Дед Саши, Михаил Петрович, тот самый суровый старик с тростью и пронзительным взглядом, выписался из больницы неделю назад. Мы ездили к нему вчера. Он похудел, осунулся, морщины на лице стали глубже, а рука на трости заметно дрожала. Но глаза — глаза его снова горели жизнью. Вчера он сидел во главе огромного стола в своей городской квартире, где пахло лекарствами и свежей выпечкой, и командовал домработницей, словно генерал на плацу.

— Алиска, ешь пирожок! — гремел он на всю квартиру. — С мясом! Ты вон какая худая, ветром сдует. Куда такую замуж брать?

Я смеялась, уплетая пирожок, и чувствовала себя почти счастливой.

— Он прав, — шепнул мне Саша, когда мы выходили из подъезда. — Куда такую худую замуж брать?

— Зато красивую, — парировала я, поправляя воротник его пальто.

— Красивую, — согласился он, и его глаза, такие серьезные обычно, потеплели. — Ты как вообще, готова стать матерью? Он теперь каждый день будет про правнуков напоминать.

— Ну, знаешь, — я притворно нахмурилась, пытаясь скрыть предательскую улыбку. — До правнуков нужно для начала стать женой. А это, между прочим, ответственный шаг. Требует тщательного обдумывания.

— Обдумывания? — Саша картинно схватился за сердце. — Я тебя умоляю. Ты ведь не сбежишь? Только честно.

Я остановилась и посмотрела на него. Ветер трепал его темные волосы, на скулах выступил холодный румянец. Таким родным, таким любимым он мне казался в этот момент.

— Попробуй от меня сбежать, — серьезно ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я быстрее.

Мы рассмеялись, и я уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах его парфюма, кожи и чего-то неуловимо домашнего. Мне было по-настоящему, до звона в висках, хорошо.

Вероника тоже получила своё. Суд, которого я так боялась, прошёл на удивление быстро и гладко. Адвокат Саши, невозмутимый мужчина в безупречном костюме, просто разложил перед судьей папку с доказательствами, и приговор был оглашён. Клевета, подлог, попытка мошенничества. Условный срок и штраф, который её папаше, владельцу сети автосалонов, придётся выплатить немалый. Поговаривали, что он был в таком бешенстве, что разбил свой новенький «Мерседес», выезжая со стоянки суда. Но это уже были не наши проблемы.

Руслан, который всё это время был нашим ангелом-хранителем и поставщиком информации, приехал к нам вечером того же дня с бутылкой дорогого шампанского.

— Ну что, брат, — провозгласил он тост, хитро поглядывая на нас. — Теперь можно и свадьбу играть? Все препятствия устранены, враги повержены, репутация восстановлена.

— Можно, — Саша улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени, и посмотрел на меня. — Если невеста согласна.

— Я подумаю, — чопорно ответила я, вздёрнув подбородок. — Это серьёзное решение.

Дальше была атака подушками. Руслан накинулся на меня с дивана, Саша подоспел на помощь, и через минуту вся гостиная была усыпана перьями из лопнувшей декоративной подушки. Мы валялись на ковре, хохоча до икоты, и я чувствовала себя ребёнком, у которого есть всё: любовь, дом, будущее.

Всё было слишком хорошо.

Слишком.

Я сидела на полу, выдёргивая перья из волос, и ещё не знала, что счастье — это тонкий лёд на реке. Красивый, прочный на вид, но трескающийся от одного неловкого шага. И что прошлое, которое казалось похороненным, на самом деле просто ждало своего часа, чтобы вынырнуть из темноты и вцепиться мёртвой хваткой в горло настоящему.

За окнами гостиной выл ветер, бросая в стёкла пригоршни мелкого дождя. В камине уютно потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие золотистые тени. Мы сидели на мягком диване, укрывшись одним пледом. Я пила тёплое вино с пряностями, Саша — виски. На экране ноутбука шёл какой-то старый фильм, но я не всматривалась в сюжет, наслаждаясь теплом его тела и спокойствием момента.

— Саш, — задумчиво протянула я, водя пальцем по ободку бокала. — А где ты хранишь свои старые фотографии? Ну, детские, школьные, всякие такие.

Я почувствовала, как он напрягся под моей щекой. Совсем чуть-чуть, на секунду.

— А зачем тебе? — спросил он с плохо скрываемой настороженностью.

— Любопытно, — пожала я плечами. — Хочу посмотреть, каким ты был в детстве. Наверное, ужасным ребёнком. С рогаткой и вечно разбитой коленкой.

— Почему сразу ужасным? — он расслабился, улыбнулся в мои волосы.

— Ну, потому что взрослым ты иногда бываешь просто невыносимым, — я повернула голову и чмокнула его в подбородок. — А дети — это же уменьшенные копии взрослых. Значит, маленький Саша был кошмаром на колёсиках для своих родителей.

Он засмеялся, прижал меня крепче.

— Логика убийственная. Ладно, сдаюсь. В моём кабинете, в шкафу. На верхней полке стоит синяя коробка из-под обуви. Там всё свалено в кучу, предупреждаю сразу. Бардак ещё тот.

— Ничего, — я высвободилась из его объятий и накинула плед на плечи. — Я — известный систематизатор. Разберусь.

— Алис, может, не надо? — вдруг остановил он меня, когда я уже дошла до двери. — Завтра вместе посмотрим?

— Боишься, что найду твои детские голые фото с горшком? — хмыкнула я. — Поздно, Саш. Я должна знать всё о своём будущем муже.

Я вышла в коридор, не заметив, как погасла его улыбка.

Кабинет Саши был моим любимым местом в доме. Пахло деревом, книгами и его парфюмом. Мягкий свет торшера выхватывал из темноты массивный письменный стол, кожаное кресло и стеллажи с книгами во всю стену. Я подошла к шкафу, привстала на цыпочки. Синяя коробка действительно стояла на самом верху, пришлось подтащить стул и хорошенько потянуться.

Я сняла её, поставила на стол и откинула крышку. Внутри, вперемешку с пожелтевшими квитанциями и какими-то старыми открытками, лежали фотографии. Целая стопка, перетянутая резинкой.

Я развязала резинку и погрузилась в прошлое.

Вот маленький Саша, лет пяти, сидит на плечах у отца — высокого, статного мужчины с такими же тёмными глазами. Вот Саша-подросток с дурацкой чёлкой, которую он, видимо, пытался уложить гелем, и с удочкой наперевес, рядом с дедом на фоне какой-то реки. Вот он с одноклассниками на выпускном — неловкий, долговязый, но уже с той самой хитринкой во взгляде. Я улыбалась, разглядывая эти живые свидетельства его жизни, жизни, в которой меня ещё не было.

А потом мои пальцы наткнулись на что-то другое. Не на фотографию, а на конверт. Плотный, коричневый, без единой надписи. Он был спрятан на самом дне коробки, под слоем бумаг.

Странное, липкое чувство тревоги шевельнулось в груди. Я достала конверт. Он был тяжёлым, набитым до отказа. Не слушая внутренний голос, который приказывал мне убрать его обратно и забыть, я открыла клапан.

И мир остановился.

Из конверта на стол скользнула стопка фотографий. Глянцевых, цветных, профессиональных. На всех была женщина. Молодая, с тёмными, чуть вьющимися волосами, падающими на плечи. С большими, чуть раскосыми глазами, в которых застыл смех или лёгкая грусть. С тонкими чертами лица, с ямочкой на подбородке.

С моими чертами лица. С моей ямочкой на подбородке.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и больно. Я схватила фотографии, принялась перебирать их дрожащими руками. Женщина на пляже, в лёгком сарафане, щурится от солнца. Женщина в кафе, с чашкой кофе, задумчиво смотрит в окно. Женщина, смеющаяся, запрокинув голову, на фоне осеннего парка.

Она была везде. И она была моим зеркальным отражением. Не идентичной копией, нет. Но той же породы. Той же масти. Одного типажа. Худые, темноволосые, с большими глазами и острыми скулами. Тот самый образ, который мужчины называют «мой тип женщин».

Внизу, под последним фото, лежал сложенный вчетверо листок. Обычная тетрадная бумага, исписанная торопливым, взволнованным женским почерком.

Я развернула его, чувствуя, как немеют пальцы.

«Сашенька, мой любимый…»

Строчки прыгали перед глазами.

«Я знаю, что ты никогда не простишь меня. Знаю, что я поступила непростительно, подло и глупо. Но я больше не могу. Я задыхаюсь здесь. Я уезжаю. Навсегда. Не ищи меня, умоляю. Ты заслуживаешь лучшего, чем я. Ты заслуживаешь честной, чистой любви, а я… я просто трусливая дрянь. Прощай. Твоя Лена».

Я перечитала письмо раз, другой, третий. Слова въедались в мозг раскалённым железом. Лена. Его Лена. Женщина, которая разбила ему сердце. Которая ушла, оставив после себя зияющую рану. И которую он, оказывается, не выбросил из своей жизни. Которая осталась здесь, в этой коробке, на самом видном месте, запертая в глянце фотографий и чернилах прощальных слов.

— Алиса? — голос Саши из коридора прозвучал как гром среди ясного неба. — Ты там уснула, что ли? Я соскучился.

Я не успела. Не успела сунуть конверт обратно, не успела стереть с лица окаменевшее выражение ужаса. Он вошёл в кабинет и увидел всё: меня, стоящую как статуя с фотографиями в одной руке и письмом в другой, разбросанные по столу чужие лица, конверт на полу.

Он замер на пороге. Лицо его, только что расслабленное и тёплое, вмиг стало белым, как бумага. Глаза расширились, в них плеснулся ужас пополам с виной.

— Алиса… — голос его сел, стал хриплым. — Послушай… это совсем не то, что ты думаешь.

— А что я думаю? — мой собственный голос показался мне чужим, тонким и ледяным. Я смотрела на него и не узнавала. — Что ты хранишь фотографии женщины, как две капли воды похожей на меня? Что она писала тебе любовные письма, а ты хранил их все эти годы? Что ты до сих пор её любишь? Это я так думаю?

— Нет! — он рванулся ко мне, протягивая руки. — Алиса, ради бога, дай мне объяснить!

— Не подходи! — крик вырвался сам собой, разорвав тишину кабинета. Я прижала фотографии к груди, словно они были моим единственным щитом. — Саша, кто она? Кто эта Лена? Скажи мне правду, только правду.

Он остановился. Опустил руки. Молчал целую вечность, глядя куда-то в сторону, на пляшущие тени от торшера. А потом выдохнул, сдаваясь.

— Лена, — сказал он тихо, устало. — Моя первая любовь.

Слова упали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами боли.

— Первая любовь, — эхом повторила я, и горькая усмешка исказила мои губы. — И ты хранишь её фото? Её письма? Спустя столько лет? Ты что, так и не смог её забыть?

— Я забыл! — взорвался он, в его глазах вспыхнула отчаянная мольба. — Алиса, слышишь? Я люблю тебя! Она — прошлое! Давно забытое прошлое!

— Тогда почему я похожа на неё? — закричала я, швыряя фотографии на стол. Они разлетелись веером, и с каждой смотрело на меня моё собственное, чужое лицо. — Посмотри! Посмотри на них! Это же я! Тот же разрез глаз, те же волосы, те же скулы! Я не слепая, Саша! Ты выбрал меня, потому что я её напоминаю? Потому что я — её дешёвая копия? Замена? Утешительный приз?

— Нет! — заорал он в ответ, но в его голосе не было уверенности. Была одна лишь боль. — Нет, Алиса!

— А почему тогда⁈ — я трясла письмом у него перед лицом. — Почему из сотен, тысяч девушек ты выбрал именно ту, которая так похожа на ту, что разбила тебе сердце? Почему, Саша?

Он молчал.

Это молчание длилось секунду. Но мне она показалась вечностью. В этой секунде рухнул весь наш выстроенный мир. Исчезло доверие, растаяло тепло, разбилась любовь. В этой тишине было лишь одно слово: вина.

— Боже, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы обжигают глаза, но не проливаются, застывая где-то внутри ледяной коркой. — Я была заменой. Всё это время, каждую минуту, каждый поцелуй, каждое «люблю» — я была просто заменой. Мебелью, которой заставили пустоту.

— Алиса, перестань…

— Не трогай меня! — я отшатнулась к двери, выставив руки вперёд, словно защищаясь. — Мне нужно подумать. Мне нужно уйти.

— Куда? — он снова шагнул ко мне, голос его дрожал. — Ночь на улице, дождь, холод. Алиса, не делай глупостей. Останься. Мы поговорим. Я всё объясню.

— Мне всё равно.

Я выскочила в коридор. Схватила с вешалки первую попавшуюся куртку, даже не глядя, чью. Рванула входную дверь, и в лицо ударил ледяной, пропитанный влагой ветер. Он хлестнул по щекам, взлохматил волосы, но я ничего не почувствовала. Только пустоту. Огромную, звенящую пустоту внутри, куда провалилось всё, что было мне дорого.

Я бежала по мокрой гравийной дорожке к воротам. Ноги скользили по грязи, ветки больно хлестали по лицу. Саша кричал что-то сзади, но ветер уносил его слова.

Я бежала от любви, которая оказалась ложью. От мужчины, который любил во мне другую. От себя, той себя, которая поверила в сказку и была так глупа, что приняла отражение за оригинал.