Столетняя война. Том III. Разделенные дома

Глава IV. Пуату, 1372 г.

Когда в конце 1370 года Джон Гонт возглавил Аквитанское герцогство, и принял на себя традиционную ответственность офицеров княжества за отношения Англии с королевствами Иберийского полуострова. С точки зрения Англии ситуация, в которой он оказался, вряд ли могла быть хуже. Эдуард III и принц Уэльский поддержали проигравшую сторону в гражданской войне в Кастилии, в результате которой самое богатое и могущественное из иберийских королевств стало французским протекторатом. Принц продолжал разжигать внутреннюю оппозицию правлению короля Энрике II Трастамарского в надежде вернуть часть своих финансовых затрат, но эта политика только ухудшила положение. Через два года после убийства своего соперника Педро I в Монтьеле в 1369 году Энрике II установил полный контроль над своим королевством. Его многочисленные враги, как внутри королевства, так и за его пределами, оказались неспособны действовать сообща, и он одержал верх над всеми ними по отдельности. Король Португалии также потерпел ряд унизительных поражений на суше и на море, после чего в марте 1371 года пошел на заключение мира. Король Арагона вышел из борьбы. В Кастилии враги Энрике II удерживали ряд крепостей, из которых они постепенно были вытеснены в течение 1371 года. Замора пала в феврале, Кармона в мае, а вместе с ней и большинство оставшихся в живых лидеров сопротивления.

У англичан был только один козырь в делах Кастилии. Они владели двумя дочерьми короля Педро I, Констанцией и Изабеллой, которые были переданы принцу пять лет назад в качестве залога за долги отца и в настоящее время проживали в Байонне. Эти две девочки были детьми Педро I от любовницы Марии де Падильи, и законность их рождения когда-то была спорным вопросом. Но в 1362 году Кортесы Кастилии официально приняли заявление Педро I о том, что он прошел через церемонию бракосочетания с их матерью и признал ее детей своими законными наследниками. В своем завещании Педро I объявил, что старшая из дочерей и ее муж, если таковой у нее будет, должны унаследовать его королевство. С точки зрения закона не могло быть сомнений в том, что если Педро I был законным королем Кастилии, то старшая из двух девочек, Констанция, имела право стать королевой. В то время ей было семнадцать лет, и она не имела политического опыта. Но уже одно ее рождение гарантировало, что она станет знаменем emperogilados, как называли сторонников короля Педро I. В какой-то момент в 1371 году Джон Гонт решил жениться на ней[169].

Когда и как этот план сформировался в его голове, сказать невозможно. Герцог Ланкастер был вдовцом с 1368 года, когда его первая супруга Бланка умерла в возрасте двадцати двух лет. Гонт был честолюбивым, ярким человеком, которого никогда не удовлетворяла второстепенная роль, отведенная младшим сыновьям королей. Как и Людовик Анжуйский, другой честолюбивый мечтатель, на которого он во многом походил, он хотел создать для себя государство и играть большую роль в политике Европы. Он мог бы стать королем Шотландии, если бы эта идея не была отвергнута шотландским Парламентом в 1364 году. Он уже вынашивал (как и Людовик) идею утвердить древние и довольно формальные притязания на графство Прованс. Для такого человека перспектива стать королем Кастилии по праву супруги была бесконечно заманчивой. Гонт наверняка посоветовался об этом с отцом, но совершенно не очевидно, что стратегические интересы Англии стояли у них на первом месте.

Что касается Констанции, то для нее брак не мог принести большого личного счастья, поскольку это был исключительно политический союз. Ее отношения с новым мужем всегда были отдаленными и формальными. Но этот брак дал бы ей то, чего она хотела больше всего — человека, который отомстил бы за смерть ее отца. Констанция была очень предана его памяти и окружена лишенными собственности кастильскими дворянами и священниками, которые поощряли ее стремление к мести. Ее брак вполне мог быть предложен одним из них, Хуаном Гутьерресом, деканом Сеговии, кастильским священником-заговорщиком, который был доверенным лицом короля Педро I и недолгое время его послом при английском дворе в 1369 году. Почти наверняка он был членом крошечного двора Констанции в Байонне в 1371 году. Со временем Гутьеррес станет секретарем и главным советником Джона Гонта по делам Иберийского полуострова. Констанция и Джон Гонт поженились, вероятно, в Рокфоре в южных Ландах, около 8 сентября 1371 года[170].

Стремление Джона Гонта стать королем Кастилии поглотило большую часть его энергии в течение следующих восемнадцати лет. Это был не такой уж нереальный проект, как кажется сейчас. Энрике II навязал свою волю почти всей Кастилии, но он отнюдь не был уверен в надежности своего положения на троне. Он узурпировал его даже без тени прав с помощью армии, состоявшей в основном из французских рутьеров. Несомненно, длительное пребывание на троне со временем принесло бы дому Трастамара легитимность и безопасность, но пока удержание Энрике II кастильского трона зависело от постоянного присутствия на его службе французских капитанов. Даже после отъезда Бертрана Дю Геклена со своей свитой в июне 1370 года считалось, что в Кастилии служило не менее 1.000 французских солдат, а истинное число могло быть и больше. Однако зависимость Энрике II от них была источником как слабости, так и силы. Большинство из них были независимыми капитанами с сомнительной преданностью, набранными Дю Гекленом из рядов Великих компаний. Энрике II сделал все возможное, чтобы привязать их интересы к своему делу. Он осыпал их богатствами и титулами. Пьер де Вильнев стал богатым человеком и графом Рибадео. Бернар Беарнский, профессиональный разбойник и внебрачный сын графа Фуа, стал графом Мединасели. Арно дю Солье, по прозвищу Лимузен, который в свое время возглавлял в Лангедоке печально известную банду разбойников, стал сеньором Вильяльпандо. Эти люди вряд ли остались бы с королем, если бы поток его щедрости иссяк. У Констанции, несомненно, не было союзников в Кастилии, способных сражаться с французами на равных, но она была символом оппозиции. Ее претензии пользовались большой скрытой поддержкой среди подданных Энрике II, и можно было ожидать, что перемены в его судьбе или уход его французских союзников помогут им победить. Кортесы Торо утверждали в 1371 году, что во многих городах королевства до сих пор ведутся жестокие распри, провоцируемые друзьями "тирана, называющего себя королем". Беспорядки происходили в Мурсии и, вероятно, в других городах, зачинщики которых были пойманы с письмами Джона Гонта на руках. Провинция Галисия на северо-западе поддерживала короля Педро I в самые трудные периоды его жизни и так и не приняла его преемника. В конце 1371 года новое восстание, разжигаемое emperogilados, базирующимися в Португалии, должно было свергнуть власть офицеров Энрике II и вернуть провинцию в руки сторонников покойного короля Педро I[171].

Энрике II был окружен внешними врагами, чья враждебность сдерживалась только страхом и удобными договорами. Королевство Арагон-Каталония с его мощным флотом было главным участником в большинстве антикастильских коалиций 1350-х и 1360-х годов. К 1371 году его осторожный король в частном порядке пришел к выводу, что Энрике II останется здесь навсегда. Но он был слишком хитрым, чтобы признать изменение политической ситуации перед внешним миром, и никто не сомневался, что он будет на подхвате, если правительство Энрике II рухнет. Наварра оставалась важнейшей частью испанской политической шахматной доски, поскольку контролировала все перевалы в западных Пиренеях и все еще занимала значительный кусок кастильской территории, захваченной ею в самый черный период гражданской войны. Однако самым опасным врагом Энрике II была Португалия, которая постепенно превращалась в значительную силу в делах полуострова.

С момента отвоевания Гибралтарского пролива у мусульман в середине XIII века Португалия стала важным перевалочным пунктом для торговли между Средиземноморьем и Атлантикой и базой для первых европейских исследований атлантического побережья Африки, что на короткое время сделало Португалию мировой державой в XV и XVI веках. Приморские общины португальской прибрежной полосы, где была сосредоточена большая часть населения, уже тогда начали богатеть. В 1360-х годах у Лиссабона можно было увидеть до 450 торговых судов одновременно, в городе проживали значительные общины итальянских, каталонских и южнофранцузских купцов. Лиссабон и Порто стали важными центрами судостроения. Как военно-морская держава Португалия уступала только Кастилии, имея флот из примерно двенадцати боевых галер, которыми командовали и, вероятно, строили генуэзские специалисты. Король Португалии Педру I Справедливый, умерший в 1367 году, по слухам, на момент своей смерти имел годовой доход около 240.000 добр (около 45.000 фунтов стерлингов) и оставил в сокровищнице в Лиссабоне запас из 800.000 золотых и 400.000 серебряных марок[172].

Хронист XV века Фернан Лопеш[173], который рассказывает нам обо всем этом, имел в виду другое. Португалия традиционно избегала международных связей других испанских королевств, и Педру I разбогател в основном за счет того, что не втягивал свою страну в кастильские гражданские войны. Его сын Фернанду I, который стал его преемником в возрасте двадцати двух лет, изменил политику своего отца и растратил свое состояние в ходе неудачных войн. Красивый, самоуверенный и амбициозный, Фернанду I был также импульсивен, легко управляем и совершенно лишен рассудительности. Его шестнадцатилетнее правление стало катастрофой для Португалии и возможностью для англичан, за которую они ухватились обеими руками. Будучи ближайшим оставшимся в живых родственником Педро I Кастильского, Фернанду I имел весомые претензии на кастильский трон. Его первое вмешательство в дела Кастилии в 1369 году обернулось катастрофой. Вначале он добился нескольких легких успехов на суше. Но ситуация быстро изменилась. Осенью 1370 года кастильцы рассеяли португальский флот у Санлукар-де-Баррамеда в устье реки Гвадалквивир. Королевство Фернанду I было частично оккупирована Энрике II и его французскими союзниками. По договору в Алкутиме в марте 1371 года Фернанду I публично отказался от своих претензий на Кастилию, бросил своих арагонских союзников и заключил мир с Энрике II, пообещав жениться на дочери кастильского короля. На некоторое время между Кастилией и ее главным соперником на Иберийском полуострове воцарился мир. Но Фернанду I не примирился с поражением и не отказался от надежд на кастильскую корону. У врагов Энрике II было много возможностей доставить ему неприятности при дворе импульсивного и легкомысленного молодого короля Португалии.

Когда в октябре 1371 года Джон Гонт отправился из Ла-Рошели в Англию, его первой целью было убедить правительство своего отца придать более высокий приоритет обороне Аквитании. Гонт, несомненно, искренне верил в это, но он также хорошо понимал ценность Аквитании как базы для вторжения в Кастилию. Прибыв в Англию, он с ужасом обнаружил, что Эдуарда III и его министров больше всего волнует не Аквитания и тем более не Кастилия, а Бретань. Вынужденный в результате действий Клиссона и Дю Геклена сделать выбор, которого он избегал с 1369 года, герцог Иоанн IV Бретонский наконец решился обратиться к англичанам. Осенью 1371 года он удалился в большой замок с видом на гавань Ванна, старую штаб-квартиру английских лейтенантов времен гражданской войны и оттуда отправил в Англию двух эмиссаров, на переговоры с Эдуардом III: казначея Томаса Мельбурна и адмирала Бретани Джона Фицникола. То, что он выбрал своими послами двух членов небольшой фракции англичан при своем дворе, многое говорит о его бедственном положении. Послы прибыли в Англию в октябре 1371 года, примерно за месяц до Джона Гонта[174].

Советники английского короля были не прочь вмешаться в дела Бретани. Но они также были полны решимости использовать политическую слабость Иоанна IV. Условия Эдуарда III были объявлены Мельбурну и Фицниколу его советниками в начале ноября 1371 года. По их словам, английский король был готов послать войска на помощь герцогу в следующем году, и когда гарнизон Бешереля будет избавлен от осады Оливье де Клиссона, этот замок будет передан Иоанну IV, что устранит главный предмет разногласий между герцогом и его подданными. Но взамен он должен был подчиниться Эдуарду III как королю Франции и поддержать его в войне с Карлом V. Кроме того, он должен был сдать двенадцать крупных крепостей герцогства офицерам Эдуарда III на время войны, включая три главные гавани западной Бретани — Брест, Морле и Энбон. Они должны были быть немедленно заняты гарнизоном, эвакуированным из Бешереля. Эдуард III назначил двух послов, которые должны были передать эти условия в Бретань и получить согласие герцога. Один из них, Роберт Невилл, был младшим братом видного барона с севера Джона Невилла, лорда Раби, близкого друга Латимера и набирающей политический вес фигуры при дворе. Он хорошо знал герцога, поскольку за несколько лет до этого недолго служил маршалом Бретани. Его коллега, Ральф Барри, был сквайром и ветераном многих тайных миссий к Карлу Наваррскому, одним из тех надежных слуг короля, которые так часто выступали в качестве исполнителей его тайной дипломатии[175].

6 ноября 1371 года Джон Гонт высадился в корнуольской гавани Фоуи. Вместе с ним прибыли две принцессы Кастилии, несколько видных гасконских и пуатевинских дворян, а также некоторые из ведущих английских капитанов, служивших с ним в Гаскони, включая сэра Хью Калвли и английского лейтенанта в Лимузене сэра Джона Деверо. Джона Гонта также сопровождала небольшая группа кастильских изгнанников. Среди них были два человека, которым предстояло стать видными создателями и исполнителями великого проекта Гонта: незаменимый декан Сеговии Хуан Гутьеррес и очаровательный и яркий авантюрист из Галисии Хуан Фернандес Андейро. Андейро обладал исключительным умением заискивать перед людьми, облеченными властью, в любой стране, где он жил. Он служил королю Педро I до его смерти, а затем бежал в Португалию, где быстро стал влиятельной персоной, а вскоре стал одинаково близок с Джоном Гонтом. Его присутствие в ближайшем окружении герцога свидетельствовало о новом интересе к тому, что Португалия может внести свой вклад в амбиции герцога[176].

Герцог Ланкастер прибыл в Лондон примерно через неделю после того, как Невилл и Барри отправились в Бретань. 25 ноября 1371 года у него была трудная встреча с королем. На встрече также присутствовали маршал Аквитании Гишар д'Англе и Жиро де Тарта, сеньор де Пуаянн, один из немногих значительных сеньоров Ландов, все еще верных принцу. Главной целью этой встречи было убедить Эдуарда III в необходимости срочно профинансировать оборону Аквитании, пока она не была полностью потеряна. Так как не было никакой возможности найти необходимые средства в самом герцогстве, они должны были прийти из Англии. Гасконцы также хотели, чтобы их защиту поручили какому-нибудь выдающемуся человеку, пользующемуся доверием короля, если не одному из его сыновей, то графу Пембруку, который, как известно, был близок к Эдуарду III и произвел благоприятное впечатление за те два года, что он провел в герцогстве. Гонт считал, что если герцогство будет должным образом защищено в следующем году, то есть шанс вернуть в английское подданство некоторых из тех, кто покинул его с 1368 года. Даже сеньор д'Альбре, который в последнее время был недоволен растущим сближением герцога Анжуйского с его давним врагом графом Фуа, может быть возвращен в лоно Англии. В письме, которое Эдуард III написал сеньору д'Альбре несколько дней спустя, есть довольно загадочный намек на это обсуждение, из которого следует, что Гонт уже делал ему предложения. Но было очевидно, что все зависело от резкого улучшения для Англии военной ситуации. Вполне вероятно, что Гонт обсудил с отцом и другой свой великий проект — вторжение в Кастилию и свержение Энрике II. Об этом известно лишь то, что Эдуард III не хотел торопиться с принятием решения. По его словам, это были "трудные вопросы" и для их рассмотрения в Вестминстер будет созвано расширенное заседание Совета с участием ведущих епископов и знати[177].

Большой Совет был традиционным собранием, на котором принимались основные решения по ведению войны. Он собрался в Вестминстере 13 января 1372 года и заседал около двух недель, что стало одним из самых продолжительных заседаний такого рода, которые когда-либо проводились. Ход заседания письменно не зафиксирован. Основные решения приходится выводить из приказов, которые были изданы после его закрытия. Главные военные операции в следующем году должны были проходить в Бретани. Большой флот должен был быть реквизирован во всех портах Англии и направлен в четыре пункта сбора в Соленте для посадки войск в начале мая. Планировалась армия численностью около 6.000 человек, которой король намеревался командовать лично. Первоначально предполагалось, что его будут сопровождать два его сына, принц Уэльский и граф Кембридж. Граф Пембрук был назначен лейтенантом короля и принца и получил приказ как можно скорее выехать в Аквитанию. Пембрук предложил отплыть в Ла-Рошель не более чем с небольшой личной свитой, но с достаточным количеством наличных денег и слитков драгоценного металла, чтобы набрать на месте армию из 3.000 человек. Обеспечив оборону Аквитании, он должен был отправиться на север и пересечь Луару, чтобы объединить силы с королем. Стратегия была очень похожа на стратегию 1356 года, когда принц и Генри Ланкастер пытались одновременно провести кампании в Бретани и Гаскони и объединить свои армии у Луары. Король приложил все усилия, чтобы сохранить эти решения в тайне. Гишар д'Англе и Жиро де Тарта, присутствовавшие на Совете, дали клятву хранить тайну и были уполномочены сообщать о планах короля только главным офицерам принца в герцогстве[178].

Большой Совет принял еще одно важное решение. Именно по "общему совету Англии" 29 января 1372 года Джон Гонт публично объявил себя королем Кастилии и Леона по праву своей супруги и соединил свой герб с гербами испанских королевств. Неясно, какие решения были приняты относительно того, как это заявление должно было быть реализовано, но было широко распространено мнение, как во Франции, так и в Испании, что Гонт намеревался вторгнуться в Кастилию позднее в этом году. Существует множество доказательств того, что он так и сделал. Его план, похоже, состоял в том, чтобы набрать собственную армию численностью около 1.200 человек, которая летом должна была отправиться в Плимут и высадиться в Гаскони. Гонт предложил поучаствовать в этом предприятии опытному военачальнику Уильяму Монтегю, графу Солсбери, и сэру Хью Калвли, ветерану испанских кампаний, который сражался по обе стороны кастильских гражданских войн 1360-х годов. Вместе они рассчитывали набрать дополнительные силы в Гаскони и вторгнуться в Кастилию через наваррские перевалы. Король Наварры, сотрудничество с которым было крайне необходимо, в то время возвращался в свое королевство из Нормандии и должен был проехать через Барселону. В Каталонию были отправлены агенты, чтобы встретить его там. У Джона Гонта были амбициозные планы по одновременному вторжению в Кастилию с востока и запада, когда он сам войдет в королевство с севера. Его представителям в Арагоне было поручено попытаться заинтересовать в этом плане арагонского короля Педро IV. Но западное направление этой стратегии, которое зависело от доброй воли короля Португалии, имело гораздо больше перспектив. Португалия, в отличие от Арагона, была легкодоступна по морю из Англии или Гаскони. Джон Гонт уже получил намек на поддержку от дона Фернанду I, который тайно написал своему старому другу Хуану Фернандесу Андейро в Англию, предлагая некую форму совместных военных действий против Кастилии. Большой Совет убедили одобрить отправку небольшого отряда вооруженных людей в Португалию для поощрения агрессивных замыслов Фернанду I. Гонт назначил послов, которые должны были как можно скорее отправиться в Португалию, а возглавил посольство не кто иной, как сам Андейро[179].

9 февраля 1372 года, через несколько дней после закрытия Большого Совета, Констанция Кастильская совершила торжественный въезд в Лондон в качестве королевы Кастилии в сопровождении принца Уэльского, экзотической смеси английских и кастильских фаворитов и большого эскорта городских сановников. Толпы людей выстроились на улицах, чтобы увидеть ее, когда она проезжала по Чипсайду и Стрэнду, чтобы быть принятой своим супругом в Савойском дворце. В течение следующих нескольких недель Джон Гонт стал вести себя как король. Отныне в английских официальных документах он именовался "королем Кастилии и Леона", а устно к нему обращались как к "Монсеньеру Испанскому". Он собрал вокруг себя небольшой двор кастильских рыцарей и дам, некоторые из которых сопровождали его из Гаскони. Другие присоединились к нему в последующие годы, когда сменяющие друг друга бедствия вынуждали их бежать из Кастилии и соседних королевств. При дворе Джона Гонта была создана небольшая кастильская Канцелярия под руководством Хуана Гутьерреса, которая составляла документы от его имени в традиционном стиле Канцелярии короля Педро I, скрепленные серебряной печатью с королевским гербом Кастилии и Англии и подписанные рукой Джона с традиционной формулой Yo El Rey, возможно, единственными словами испанского языка, которые он когда-либо знал[180].

Брак Джона Гонта и его планы на трон Кастилии оказались серьезной политической ошибкой со всех точек зрения, кроме его собственной. Он закрепил союз династии Трастамара с ее французскими покровителями и сделал Кастилию врагом Англии на целое поколение. Кастилия была грозным противником. Страна была относительно неплодородной, и она, как ни одна другая в Западной Европе, пострадала от экономических бедствий XIV века: чума и депопуляция, сокращение производства, постоянная инфляция, и все это сопровождалось острой социальной напряженностью. Но население страны было примерно в два раза больше, чем в Англии, а ее ресурсы, хотя и истощенные гражданскими войнами, были потенциально очень велики. Энрике II начал свое правление с тяжелым бременем долгов, которые он, как это обычно делали слабые правители, финансировал за счет щедрой распродажи имущества и обесценивания монеты. Но к тому времени, когда Джон Гонт решил повоевать с новой династией, кастильская корона уже была на пути к восстановлению и распоряжалась доходами, значительно превышающими доходы Англии. Кортесы, собравшиеся в северном городе Торо в сентябре 1371 года, возобновили периодическое введение прямых налогов на недворян (servicios) и вновь ввели постоянный налог с продаж (alcabala) по исторически высокой ставке в 10%. В последующие годы Кастилия, хотя и не имела такой всепроникающей бюрократии, как Англия и Франция, постепенно присоединилась к числу западноевропейских стран, которым война принесла интенсивное управление и сокрушительный уровень налогообложения. До начала гражданской войны налоговые поступления кастильской короны составляли 500.000 ― 600.000 добла (около 100.000 ― 120.000 фунтов стерлингов), что было примерно сопоставимо с годовыми доходами королей Англии в военное время. На пике своего развития в 1380-х годах они выросли более чем в два раза[181].

Кастилия была главной морской державой Атлантического побережья. Она была крупным экспортером сырьевых товаров, особенно шерсти и железа, с большим и растущим торговым флотом. Бискайские порты Сантандер, Бермео, Бильбао и Кастро-Урдьялес были значительной силой на атлантических торговых путях. Их корабли, построенные для перевозки насыпных грузов, были одними из самых больших грузовых судов, огромными парусниками, грузоподъемностью от 200 тонн и выше, которые высоко ценились как боевые корабли. Кроме того, Кастилия содержала самый большой постоянный военный флот среди всех атлантических держав. На пике своего развития, до гражданских войн 1360-х годов, он насчитывал не менее тридцати боевых галер, базировавшихся в Севилье, где для их обслуживания имелся большой военно-морской арсенал. Их проектированием, управлением и командованием занимались генуэзские специалисты, признанные мастера галерного боя в позднем средневековье. Эджидио Бокканегра по прозвищу Черная борода, адмирал Кастилии и младший брат генуэзского дожа, умерший в 1367 году после четверти века службы королям Кастилии, был одним из самых известных командиров галер своего времени а его сын и преемник Амбросио был предприимчивым и изобретательным флотоводцем следовавшим по стопам отца[182].

Энрике II заключил контракт на поставку своего галерного флота королю Франции после заключения военно-морского договора в 1368 году. Возможно, что он поступил бы так, даже если бы Джон Гонт не заявил публично о своих правах на кастильский трон, но это отнюдь не точно. Энрике II имел возможность направить военно-морскую помощь во Францию с момента заключения Алкутимского договора с Португалией в марте 1371 года, но сделал для этого очень мало. Летом того года между Парижем и кастильским двором велась активная дипломатическая переписка, которая не сохранилась, но военно-морской вопрос, несомненно, был ее частью. Однако Карл V был настолько не уверен в поддержке кастильцев, что обратился к Генуэзской республике с просьбой предоставить необходимые двадцать галер. Есть все основания полагать, что довольно прохладное отношение Энрике II к своим обязательствам вскоре изменилось, когда стало известно о женитьбе Джона Гонта на его племяннице. Это событие, очевидно, вызвало настоящее смятение среди его советников, которые не забыли опустошительное вторжение принца Уэльского в 1367 году и, как и вся Европа, имели преувеличенные представления о военных возможностях Англии. В сентябре 1371 года Энрике II сообщил Кортесам в Торо, что он решил послать флот для поддержки короля Франции в следующем году. Часть исключительно высоких налогов, санкционированных Кортесами, была необходима для оснащения и комплектования флота. К концу года к французскому двору прибыло торжественное посольство из Кастилии, чтобы подтвердить морской договор и заручиться поддержкой Франции против того, что, очевидно, считалось серьезной и неизбежной опасностью[183].

Это произошло в критический момент для Франции, чья военно-морская боеспособность в то время была на низком уровне. После унизительного отказа короля от проекта вторжения в Англию в 1369 году была предпринята попытка решить эту проблему с помощью новой программы строительства кораблей в королевском арсенале в Руане. Первоначально работы были сосредоточены на постройке нормандских баланжье — длинных клинкерных судов, похожих на скандинавские, с приподнятой кормой и форштевнем, приводимых в движение командой до 200 гребцов и вспомогательным парусным вооружением. Три из них были построены зимой 1369–70 гг. и еще два — следующей зимой. Это были традиционные рабочие лошадки французского королевского флота, но они были медленными и, как известно, недолговечными. В начале 1370 года был нанят генуэзский мастер-корабельщик, который руководил строительством настоящих средиземноморских галер, с гладкими бортами, более быстрых и прочных. Шесть таких судов были построены в 1370 году, а еще три — в 1371 году. Кроме того, было пять средиземноморских галер, нанятых у Гримальди из Монако, и около пяти старых руанских галер, вероятно, 1340-х и 1350-х годов, известных как galées huissières с более широкими корпусами и кормовыми портами для погрузки лошадей[184].

Это были значительные силы, но они не были использованы надлежащим образом. Первые два года войны были ничем не примечательным периодом для французских военно-морских операций. Единственным заметным подвигом было разрушение части Портсмута крейсерской эскадрой, выделенной из флота вторжения 1369 года. Это ничем не отвлекло англичан от их цели, а последующие события показали, что это был лишь точечный укол. Причины этого неясны. Отсутствие опытных капитанов и экипажей галер, безусловно, было частью проблемы. Эмери, виконт Нарбонский, который был назначен адмиралом Франции в конце 1369 года, был доблестным рыцарем, но совершенно не обладал специальными навыками флотоводца. Хотя он выходил в море со своим флотом, его функции командующего на практике, по-видимому, выполнял его заместитель, Жан де Куломбье, корабельный мастер из Монпелье, который был освобожден от своих обязанностей через год.

С размещением галер и других гребных судов было связано множество проблем, которые французское правительство так и не смогло решить. Они были идеальны для прибрежных рейдов из-за своей малой осадки, маневренности и большого вооруженного экипажа. Однако они требовали регулярного технического обслуживания и частых ремонтов. У них было ограниченное время использования, что означало, что они не могли долго находиться в море, не возвращаясь в порт, чтобы взять провизию и питьевую воду. Они были уязвимы для нападения парусных судов, которые, хотя и были менее маневренными, имели преимущество в высоте бортов и могли нести деревянные надстройки на носу и корме. Это было важным моментом в то время, когда луки и стрелы все еще были основным оружием морской войны. Величайшие морские капитаны средневековья сражались имея под своим командованием объединенные флота из гребных и парусных судов. Но французские усилия в этом направлении продолжали тормозиться из-за нехватки больших парусников.

В 1370 году французы ничего не предпринимали со своим флотом до середины июля, когда эскадра из двадцати четырех кораблей отплыла из устья Сены. Эскадра состояла из десяти из шестнадцати галер, находившихся на французской службе, а также тринадцати больших парусных судов и морской барки, зафрахтованной в Кастилии. Результаты всех этих усилий были скудными. В первые несколько дней своего плавания флот сжег деревню Госпорт возле Портсмута и захватил большой торговый корабль из Байонны. Но хотя они находились в море до начала ноября, остальная часть их плавания прошла без особых происшествий, если не считать точечных набегов на неохраняемые поселения. Им также не удалось перехватить короля Наварры во время его возвращения из Саутгемптона в Шербур. В 1371 году дела обстояли еще хуже. Французские галеры и гребные баланжье теперь насчитывали от двадцати до двадцати пяти судов, а вдоль южного и западного побережья англичане готовились к мощной кампании прибрежных набегов. На самом деле французские корабли весь год простояли на приколе, вероятно, потому, что их не обслуживали должным образом[185].

Кастильский военно-морской союз в сочетании с постепенным возрождением морской мощи Франции в течение следующего десятилетия изменил стратегический баланс в пользу Франции. Кастильцы не только угрожали способности Англии более или менее свободно перебрасывать армии в любую точку протяженного атлантического побережья Европы, как она это делала после битвы при Слейсе в 1340 году. Постоянная угроза приморским графствам Англии глубоко изменила отношение англичан к войне, заставив английские правительства сосредоточить больше своих финансовых и военных ресурсов на обороне страны и существенно ограничив их возможности по защите Аквитании или отправке больших экспедиционных армий во Францию.

Рождественские празднества при французском дворе в 1371 году были особенно пышными и более чем обычно значимыми в политическом плане. На них присутствовали все ближайшие советники короля, его брат герцог Беррийский, герцог Бурбонский, коннетабль Бертран Дю Геклен и большинство капитанов, вынесших на своих плечах все тяготы войны. Планы, сформулированные небольшими группами советников в течение последнего месяца, теперь были представлены тем, кто должен был их осуществить, что было частью формальных консультаций, от которых зависело средневековое правительство даже в эпоху самодержавия. Главной военной операцией, запланированной на 1372 год, должно было стать отвоевание Пуату, проект, который был близок сердцу короля с первых месяцев войны, так как Пуату имел древние связи с королевским домом. Он был официально добавлен к владениям герцога Беррийского еще в ноябре 1369 года, вместе с соседними провинциями Ангумуа и Сентонж, в надежде на их скорейшее отвоевание у англичан. Эти области составляли сердце английской Аквитании, где правительство принца держало значительные гарнизоны и пользовалось поддержкой почти всего дворянства. Пуату невозможно было захватить путем тайных переговоров с местными баронами и последующих ограниченных военных операций, как это было сделано в Керси, Руэрге или Лимузене. После затишья в последних трех лет налоговые поступления в казну короля теперь шли рекой. Предполагалось вторгнуться в Пуату с полевой армией численностью около 4.000 человек. Командовать ей должен был герцог Беррийский в знак уважения к его рангу и его положению номинального владыки региона, который предстояло завоевать. Но реальными лидерами должны были стать коннетабль, герцог Бурбонский и маршал Сансер[186].

Герцог Анжуйский не присутствовал на празднествах и не был участником этих решений. Но Карл V намеревался максимально усилить давление на английскую администрацию, добившись от герцога одновременного вторжения в Аквитанию из Лангедока — первой значительной операции с 1370 года. Король вел прямые переговоры с делегацией городов сенешальства Тулузы в Париже через голову своего брата и убедил делегатов санкционировать специальный военный налог в размере 350.000 турских ливров. В январе 1372 года эта договоренность была ратифицирована в присутствии герцога Анжуйского Генеральными Штатами Лангедока. Они предоставили герцогу подымный налог в размере трех франков с домохозяйства (позже увеличенный до четырех) сроком на год и габель на тот же срок при строгом условии, что доходы будут потрачены исключительно на ведение войны. Это было почти таким же тяжелым бременем для налогоплательщиков, как и в первые два года войны[187].

Армия в 4.000 человек была не слишком большой силой для повторного отвоевания Пуату даже при условии проведения крупной отвлекающей кампании в долине Гаронны. Успех зависел от того, чтобы не дать англичанам послать крупномасштабные подкрепления в Аквитанию или организовать крупное вторжение во Францию с севера. За последние несколько месяцев Карл V вернулся к проекту вторжения в Англию, хотя он уже не представлял себе, если вообще представлял, что эту страну можно завоевать, но он верил, что высадка десанта на английском побережье заставит английские войска завязнуть в обороне своей родины и помешает его противнику отправить экспедиционные армии на континент.

Первоначально французский король возлагал свои надежды на шотландцев. Король Шотландии Давид II неожиданно умер в возрасте сорока семи лет в феврале 1371 года, и его преемником стал дружелюбный, но не склонный к военным действиям племянник Роберт II Стюарт. Французский король сделал серьезную заявку на поддержку Шотландии в первые несколько месяцев нового правления. В июне 1371 года он принял в Венсене шотландское посольство, прибывшее известить его о вступлении Роберта II на престол и возобновить давний договор о дружбе между двумя странами. Посольство возглавлял опытный и преданный епископ Уордлоу из Глазго. В его состав входил Арчибальд Дуглас, давний друг Франции, сражавшийся в составе французской армии в битве при Пуатье. Вероятно, именно Дуглас был ответственен за тайное соглашение, заключенное с советниками Карла V в Венсене 30 июня 1371 года. В этом документе Карл V согласился организовать аннулирование англо-шотландского перемирия Папой Римским. И как только это будет достигнуто, французский король предоставит 100.000 ноблей (33.000 фунтов стерлингов), чтобы Роберт II мог заплатить выкуп за своего предшественника, прежде чем начать войну с Англией. Карл V был готов отправить в Шотландию на два года 1.000 французских воинов и выплатить жалование 1.000 шотландцам для их содержания. Уполномочил ли Роберт II Дугласа заключить такое соглашение, совершенно не ясно, но он точно не ратифицировал его, когда послы вернулись в Шотландию осенью. В итоге проект ни к чему не привел. Шотландский король согласился подтвердить союз с Францией, но только на самых общих условиях. Он не обещал воевать с англичанами, если только они не будут настолько глупы, что откажутся от перемирия[188].

Отвергнутый шотландцами, Карл V обратился к возможности разжигания восстания в Уэльсе, плану, который уже однажды потерпел неудачу в 1369 году. И снова орудием осуществления планов Карла V стали убедительный Оуэн Лаугох и его соратник по оружию Джек Уин. После фиаско 1369 года Оуэну удалось расширить свое влияние в Уэльсе. Периодические обвинительные акты свидетельствуют о существовании небольших ячеек сторонников Оуэна в северном Уэльсе, некоторые из которых посылали ему деньги и рекрутов. Многие другие, должно быть, ускользнули от внимания офицеров принца Уэльского. Оуэн содержал свою в основном валлийскую компанию из примерно 200 человек, нанимаясь на работу в качестве наемника везде, где мог ее найти. Осенью 1371 года он был одним из нескольких капитанов-наемников разных национальностей на службе у немецкого города Мец. Однако в конце 1371 года он был отозван во Францию. Вероятно, Оуэн был в числе советников короля на Рождество. В предстоящей кампании ему предстояло принять командование небольшой армией, которая должна была отплыть в Уэльс, как только для нее будут найдены суда. Когда кастильские послы прибыли в Париж, вероятно, в декабре, со своими опасениями английского вторжения и предложениями военно-морской помощи, Карл V воспользовался этой возможностью. Послы Энрике II получили быстрые и щедрые заверения в том, что Карл V в случае необходимости направит в Кастилию французскую армию, чтобы сорвать любое вторжение ланкастерцев. Взамен он получил обещание, что двенадцать кастильских галер и восемь парусных караков будут срочно отправлены на соединение с французским флотом в Арфлёре, и их первой задачей будет сопровождение армии Оуэна в Уэльс, возможно, уже в феврале или марте 1372 года[189].

Карл V был хорошо информирован о том, что происходит в Англии. "Знатные люди, расположенные к нам, которым мы полностью доверяем", которых король назвал источником своих сведений, могли быть людьми, приближенными к английскому двору, или просто англоязычными шпионами, посланными за информацией в Вестминстер. Каким бы ни был источник, через несколько дней после роспуска Большого Совета Эдуарда III французский король получил более или менее точные отчеты о его работе, несмотря на все предосторожности английского короля. К концу января 1372 года он знал о планах своего врага высадить армию в Бретани. Либо тогда же, либо вскоре после этого он узнал о миссии графа Пембрука в Аквитанию[190]. В результате его план отвлекающей высадки в Уэльсе стал более амбициозным. Примерно в марте 1372 года численность десанта была увеличена втрое, а план радикально изменен. Согласно новому плану, Оуэн должен был сначала отплыть со своим отрядом в северную Кастилию, где к нему присоединятся обещанные кастильские корабли и 1.000 солдат, набранных из числа французских наемников на службе Энрике II. Преимущество этого плана заключалось также в том, что флот мог подойти к архипелагу Силли на пути в Уэльс с юга с помощью преобладающих западных ветров вместо того, чтобы с трудом подходить в нему галсами с востока с риском столкнуться с английским флотом.

Задача убедить Энрике II сотрудничать в реализации этих планов была возложена на посланного из Парижа эмиссара, бургундского рыцаря Жана де Рье. Он был ветераном кастильских войн, чьи знания о стране восходили к осаде Альхесираса в 1344 году. Жан хорошо знал Энрике II и присутствовал на переговорах по военно-морскому договору 1368 года. Это было как нельзя кстати, поскольку ему предстояло выполнить исключительно сложную миссию. Энрике II нужно было убедить расстаться с большинством иностранных наемников, с помощью которых он держался на троне. Самих наемников нужно было убедить покинуть страну, где они жили за счет подаренных им земель, и отправиться в опасное путешествие в один из беднейших регионов Европы. Если это окажется слишком сложной задачей, Жану де Рье было поручено настаивать на том, чтобы вместо этого отряд Оуэна усилили кастильскими войсками. В любом случае, в Кастилии пришлось бы потратить большие суммы денег на транспортировку, экипажи и солдат. Карл V надеялся, что Энрике II сможет сам покрыть эти расходы, при необходимости зачтя их в счет сумм, которые он задолжал Карлу V и Людовику Анжуйскому за их прошлую поддержку. Но если Энрике II не захочет платить, Жан был уполномочен получить деньги у ростовщиков в качестве кредита французскому королю или, в крайнем случае, взять до 60.000 франков из доходов от кастильских владений Бертрана Дю Геклена, которые коннетабль собирался продать. Примерно в марте 1372 года Жан де Рье уехал из Парижа в Кастилию[191].

На фоне этой бесперспективной для установления мира ситуации, 1 марта 1372 года, кардиналы Кентерберийский и Бове открыли давно запланированную дипломатическую конференцию под стенами Гина. Ни одна из сторон не была представлена людьми, которые были особенно близки к Советам королей. Инструкции Карла V для его собственных представителей были рассчитаны на то, что ничего важного не произойдет. Им было велено маневрировать, чтобы заставить англичан пойти на сделку, и ограничиться простыми заявлениями о доброй воле, не выдвигая никаких собственных предложений. Любое предложение об арбитраже должно было быть отвергнуто. Если англичане пожалуются на отказ от договора в Бретиньи, французы должны были ответить теми же юридическими аргументами и контр-обвинениями, которые Карл V использовал во время язвительных дипломатических обменов, предшествовавших началу войны в 1369 году. Что касается английских послов, то они, по словам французского источника, говорили "более любезно, чем обычно", но маловероятно, что их инструкции были более сговорчивыми. Обе стороны сразу же обменялись несовместимыми взглядами на правовую основу притязаний Эдуарда III на французскую корону. Есть некоторые свидетельства того, что они договорились о предложении, которое должно было быть представлено королям, о приостановке войны на время жизни Эдуарда III, интересная идея, которую по крайней мере один, а возможно и оба короля отвергли. Конференция закрылась через пять недель в начале апреля[192].

Положение герцога Иоанна IV в Бретани быстро ухудшалось зимой 1371–72 года. Осада Бешереля все еще продолжалась. Между Парижем и Ванном произошла череда безрезультатных посольств, в которых каждая сторона высказывала претензии, накопившиеся за последние три года, а Иоанн IV пытался предотвратить вмешательство Франции в дела своего герцогства. Но как бы отчаянно он ни нуждался в военной помощи, герцог не был готов принять ее на унизительных условиях, предложенных министрами Эдуарда III. Сдача двенадцати крепостей англичанам дискредитировала бы его в глазах подданных. Иоанн IV также считал, как оказалось, справедливо, что англичане, по крайней мере, так же хотели закрепиться в Бретани, как и он хотел заручиться их поддержкой, и что ему предложат более выгодные условия, если он будет их сдерживать. Невилл и Барри, которые должны были прибыть в Ванн примерно в начале декабря 1371 года с предложениями английского Совета, были вынуждены обратиться за более удобными инструкциями. Общие черты соглашения наметились только в феврале 1372 года, после того как Большой Совет принял решение о вторжении в Бретань, а министры Эдуарда III стали согласовывать сроки. Послам Эдуарда III было разрешено отказаться от всех своих наиболее невыполнимых требований, а герцогу была обещана помощь из 600 человек для защиты герцогства от французов с полным контролем над их действиями. Требование о сдаче портов и замков было отменено. Вместо этого англичане согласились сдавать герцогу по первому его требованию любые места, которые они займут в ходе кампании. Более того, Иоанну IV пообещали вернуть графство Ричмонд и полностью освободить от долгов перед Эдуардом III. В обмен на все это герцог должен был разрешить английскому королю высадиться в герцогстве и использовать его как базу для вторжения во Францию. От самого Иоанна IV ожидалось, что он выделит для этого предприятия 1.000 своих солдат. После четырех месяцев пребывания в Бретани Невилл и Барри вернулись в Англию. Примерно 28 марта они отчитались перед Советом[193].

Министры Эдуарда III в это время были озабочены проблемами судоходства и береговой обороны. Островное положение Англии ставило ее в уникальную зависимость от возможности развернуть очень большой флот транспортных судов и кораблей сопровождения, которые должны были быть реквизированы у коммерческих судовладельцев. Ограничивающими факторами при планировании любой заморской экспедиции были наличие кораблей и моряков, а также продолжительность морского перехода. Доставка армии в Бретань на расстояние более чем 200 миль по морю была гораздо более сложной задачей, чем переход через Ла-Манш в Кале, о чем Эдуард III, возможно, помнил по своей первой кампании там за тридцать лет до этого. В 1342 году для перевозки армии численностью около 7.000 человек на полуостров было задействовано не менее 440 судов. Большинству кораблей пришлось совершить переход дважды, и даже в этом случае около 1.400 человек остались на английском берегу. Весь процесс занял три месяца с момента сбора кораблей. Армия 1346 года, численность которой, вероятно, составляла около 14.000 человек, переправилась на Котантен за один переход, но для этого ей потребовалось около 750 кораблей. Перевозка армий в Гасконь была еще более сложным делом. Англичанам никогда не удавалось переправить через Бискайский залив за один раз более 3.000 конных воинов, даже когда они контролировали все его побережье[194].

Согласно жалобам Палаты Общин в конце 1372 года, растущие трудности, с которыми англичане столкнулись при транспортировке своих армий на континент, были вызваны серьезным упадком торгового флота. Документальные свидетельства, хотя и неполные, подтверждают это. В 1347 году Эдуард III задействовал 737 кораблей для эпической осады Кале — самый большой английский флот, о котором имеются достоверные свидетельства за весь средневековый период. Из них 682 судна были реквизированными торговыми судами, а остальные либо принадлежали королю, либо были зафрахтованы за границей. Для сравнения, в начале 1370-х годов адмиралы, приложив немало усилий и поскребя по сусекам, смогли реквизировать примерно треть от этого числа, от 200 до 250 океанских судов. Более того, их средняя грузоподъемность, хотя и была больше, чем в первые годы правления Эдуарда III, все еще была слишком мала для эффективного использования в качестве военных транспортных судов. Судовладельцы Венеции, Генуи и бискайских портов Кастилии регулярно использовали для торговли суда в 300 тонн и выше. Но торговый флот, доставивший Джона Гонта в Кале в 1369 году, который при 255 судах был самым большим из всех, собранных англичанами в этот период, включал всего восемь судов грузоподъемностью более 200 тонн. 70% реквизированных торговых судов были грузоподъемностью менее 100 тонн[195]. Сравнительно небольшие размеры английских кораблей создавали особые проблемы в эпоху полностью конных армий. Необходимо было перевозить большое количество лошадей: как правило, одну на лучника и три на каждого латника[196]. Их приходилось размещать под палубой в разборные деревянные стойла. Английские корабли были предназначены для перевозки сыпучих грузов в глубоких трюмах и имели очень ограниченную площадь палубы, что делало их особенно непригодными для перевозки людей и лошадей. В первые годы правления Эдуарда III средняя вместимость английских кораблей составляла не более восемнадцати-двадцати человек с лошадьми на судно. В более поздние годы века она составляла от двадцати до тридцати человек с лошадьми, в зависимости от протяженности морского перехода. Это означало, что для перевозки одного человека и его лошадей требовалось от четырех до шести тонн грузоподъемности[197] и большая часть этой нагрузки приходилась на лошадей. Можно было перевозить в шесть раз больше людей, если лошади не требовались или их можно было найти в пункте назначения[198].

Наем экипажей оказалось столь же критичным, как и сбор кораблей. Средневековые торговые суда были трудоемкими в управлении и обслуживании. Из-за нехватки рабочей силы англичане были вынуждены отказаться от прежней практики отправлять корабли в море с двойными экипажами, работающими посменно. Но, если обобщить, даже при одном экипаже на каждые четыре тонны грузоподъемности требовался как минимум один человек. На небольших судах это соотношение было выше. В отличие от солдат, которые набирались почти полностью из добровольцев, моряки, служившие на реквизированных судах, были людьми мобилизованными. Их собирали специальными командами, двигавшимися вдоль побережья от порта к порту, и принудительно забиравшими людей на службу из прибрежных деревень и городов. Административные записи 1370-х годов полны проклятий в адрес измученных чиновников, жалующихся на медленные и неадекватные результаты, достигнутые этими командами. Несмотря на все их усилия, отдача уменьшалась вместе с состоянием английского торгового судоходства в целом. Более 13.300 английских моряков служили на флоте в 1347 году. Однако наибольшее число моряков, собранных единовременно, составило чуть более 5.000 человек в 1369 году[199].

Английские судовладельцы неоднократно обращались в Парламент с просьбой найти решение их бед, и почти на каждой сессии Палата Общин принимала их сторону. Судовладельцы указывали на реквизицию судов и принудительный наем экипажей как на главную причину разрушения их состояния. По их словам, это привело к упадку английского торгового флота и отказу от мореплавания все большего числа молодых людей. Эти утверждения слишком упростили сложную проблему, поскольку несомненно действовали и другие факторы, включая общее сокращение внешней торговли Англии и разрушительное воздействие Черной смерти на английские прибрежные общины. Однако диагноз Палаты Общин в Парламенте вполне правдоподобен. В среднем большой океанский торговый корабль представлял собой инвестицию в размере около 500 фунтов стерлингов, которые должны были окупиться за относительно короткий срок службы деревянного судна. Корабли забирались для службы королю без арендной платы или какой-либо другой формы компенсации, часто на длительный срок. В 1369 и 1370 годах они служили не менее четырех месяцев, а в 1372 году — шесть. Это было тяжелым ежегодным налогом для судовладельцев Англии, что в долгосрочной перспективе снижало их прибыль и препятствовало инвестициям в новые суда. Экипажам кораблей, в отличие от судовладельцев, платили, но ставка была низкой. Более того, пока система не была изменена в 1373 году, оплачиваемое время отсчитывалось только с даты отплытия. Недели, а иногда и месяцы, которые моряки проводили в порту в ожидании приказов, в принципе, не оплачивались. В 1372 году одна группа из 620 моряков западной Англии пожаловалась, что они простаивали без зарплаты с апреля по июль в ожидании приказов. Мы знаем об этом, потому что король сделал им выплату ex gratia (из милости), что отражено в счетах. Но такое отношение к морякам было довольно распространенным, и другие в их положении не получали и этого. Существует множество анекдотических свидетельств сопротивления военной службе среди моряков, которые все чаще сбегали из портов по мере приближения королевских сержантов и иногда пытались отбиться от них своими силами. В 1372 году офицеры адмиралов столкнулись с серьезным сопротивлением в портах. Хотя свидетельства скудны, кажется, что на западе Англии было что-то похожее на забастовку. К концу марта, после двухмесячных усилий, из портов от Темзы до Бристоля, похоже, было собрано менее пятидесяти кораблей. Сообщалось, что капитаны и экипажи самовольно уходили в море, чтобы ловить рыбу или перевести товары[200].

С предыдущего года предпринимались решительные усилия, чтобы получить полностью укомплектованные галеры из Генуэзской республики, единственного источника таких кораблей, который еще не был связан обязательствами с Францией. В начале 1371 года Эдуард III принял на службу итальянца по имени Якопо Прована, который предложил договориться с генуэзцами. Весной он покинул Англию, взяв с собой огромную сумму в 9.500 фунтов стерлингов, чтобы покрыть авансы корабельным мастерам. Прована был из тех темных авантюристов, к которым часто обращалось английское правительство, чтобы компенсировать свое невежество в итальянских делах. Но он был совсем не идеальным выбором, так как происходил из пьемонтских дворян и был чужаком в бурной и политике генуэзских кланов. Кроме того, он имел несчастье начать свою деятельность сразу после переворота, который привел к власти в городе новое плебейское правительство. А Прована поддерживал контакты с изгнанной патрицианской оппозицией. В декабре 1371 года он заключил во Флоренции договор с двумя видными патрицианскими политиками из Генуи, Антонио Фиески и Марко Гримальди, которые находились в состоянии войны с действующим правительством республики. Они обещали предоставить от восьми до десяти военных галер на четыре месяца летом 1372 года. Прована обещал им щедрые авансы и плату за мобилизацию в дополнение к значительной ежемесячной арендной плате, когда они достигнут Англии. Возможно, часть этой суммы даже была выплачена. Но соглашение так и не было реализовано, вероятно, из-за провала планов Фиески по захвату власти в Генуе. К марту 1372 года должно было стать ясно, что генуэзцы не придут. Англичане обратились за помощью в Байонну. В конце месяца туда был послан агент, чтобы срочно нанять для короля карраки и океанские барки[201].

Примерно в конце апреля 1372 года английскому правительству стало известно, что французы и их кастильские союзники готовят крупную военно-морскую кампанию. Точный характер их планов был еще неясен, но предполагалось, что будут проведены крупномасштабные рейды на побережье южной Англии. 26 апреля были разосланы приказы о наборе людей для службы в береговой охране и установке маяков на вершинах холмов, а корабли Пяти портов были отправлены патрулировать побережье Кента. Все это серьезно усугубляло трудности адмиралов в поиске судов для трех континентальных кампаний. 10 и 11 мая текущие требования к имеющимся судам были рассмотрены на двухдневном заседании Совета в Вестминстере, на котором присутствовали все главные советники короля. Специальные меры по обороне побережья, которые до сих пор ограничивались Кентом, были распространены на Суррей и Сассекс, также было решено попытаться сконцентрироваться на отправке меньших сил, запланированных для континента. Граф Пембрук сразу же отправился в Плимут. Его потребности в перевозках были весьма скромными, около пятнадцати судов, но они так и небыли удовлетворены до конца июня. Еще восемь или десять кораблей потребовались для перевозки небольшого отряда, предназначенного для Португалии. Авангард из 600 человек, обещанный Иоанну IV Бретонскому, собирался под командованием стюарда двора Эдуарда III, сэра Джона Невилла, старшего брата посла. Для их перевозки потребовалось бы от тридцати до сорока кораблей. К сожалению, кораблей не хватало даже для этих скромных задач, не говоря уже о 6.000 человек, которых король предполагал вести в Бретань. Было приказано провести новый раунд реквизиции и посланы агенты для найма кораблей на континенте в Голландии и Зеландии. Король все еще сохранял надежду, что основная экспедиция может отправиться в середине июня[202].

10 мая 1372 года Оуэн Лаугох опубликовал в Париже манифест, в котором объявил о своих амбициях собственному народу и, заодно, своим английским врагам:

Французский король, по словам Оуэна, уже взял на себя обязательство потратить 300.000 франков на латников, лучников, корабли и снаряжение для поддержки его предприятия, которые должны были быть погашены из доходов Уэльса после завоевания. Но контраст между этим напыщенным заявлением и скудными силами, находившимися в распоряжении Оуэна, был разительным. В дополнение к своему собственному отряду, насчитывавшему 200 человек, Оуэну было придано французское подразделение из 165 человек под командованием одного из камергеров Карла V, Мореле де Монмора, и флот из восьми галер и четырех баланжье под командованием адмирала Ренье Гримальди из Монако[203].

В последнюю неделю мая 1372 года крошечный отряд людей Оуэна Лаугоха отплыл из Арфлёра в Кастилию. Они обогнули полуостров Котантен, повернули на юг и в конце месяца обрушились на остров Гернси, высадив все свои силы возле Сент-Питер-Порта. Гернси был плохо подготовлен к вторжению. Замок Корнет, самое значительное место на острове, находился в ужасающем состоянии, его башни обвалились, а ворота, порткулиса и подъемный мост были сломаны. Борегард был современным замком в юго-восточной части города, который недавно был построен в качестве цитадели. В 1372 году в обоих замках были номинальные гарнизоны. Пришлось обратиться за помощью к Джерси. Сэр Эдмунд Роуз только что стал капитаном замка Горей на Джерси, самого сильного укрепления на Нормандских островах. Он срочно переправился на Гернси со своим гарнизоном, а также привел с собой восемьдесят человек, взятых из гарнизона в Сен-Совере, который все чаще использовалась в качестве резерва солдат для поддержки военных авантюр Англии в западной Франции. Роуз повел свои войска против захватчиков, которых поддерживали около 800 островитян. Примерно в пяти милях от Сент-Питер-Порта Роуз потерпел кровавое поражение, а большая часть его отряда с Джерси была перебита. Сам Роуз бежал с поля боя вместе с оставшимися в живых и укрылся в руинах замка Корнет. Здесь он противостоял армии Оуэна, несмотря на полуразрушенные оборонительные сооружения, пока враги не ушли на свои корабли, чтобы продолжить плавание[204].

Тем временем на границах Пуату проводилась весьма эффективная операция французских сил. Бертран Дю Геклен и герцог Бурбонский с конца марта расположили свой штаб в крепости Шинон на северной границе Пуату. Они имели в своем распоряжении рейдовый отряд численностью около 1.000 человек и отряд генуэзских арбалетчиков. В их подчинении также находились большие французские гарнизоны в Шательро и Ла-Рош-Позе на северной границе. Дю Геклен стал совершать стремительные рейды на большие расстояния, которые стали характерными для его метода ведения войны. Первый из них, вверх по речным долинам восточной границы Пуату, был проведен с такой скоростью, что войска не смогли ни фуражироваться, ни питаться должным образом и потеряли много лошадей. В результате этой кампании французы контролировали все основные переправы через реки в Пуату с востока, за исключением Шовиньи. Цели Бертрана Дю Геклена были в равной степени дипломатическими и военными. Его агенты и агенты герцога Беррийского действовали в Пуату в течение нескольких месяцев, делая заманчивые предложения в обмен на обещания подчинения. Пуатевинская аристократия отвергла все их предложения, но города, которые никогда не были так преданы принцу, колебались. Пуатье становился все более уязвимым в результате французских завоеваний на восточном направлении. В городе враждовали две партии, относительная сила которых колебалась в зависимости от военной ситуации. Мэр Жан Рено, городские чиновники и самые богатые горожане были верны принцу, но большинство церковников и некоторые ведущие купцы открыто заявили о своем предпочтении королю Франции. И к этому времени их, вероятно, поддерживала большая часть населения[205].

До прибытия графа Пембрука из Англии оборона Аквитании находилась в руках Жана де Грайи, капталя де Бюша, и сенешаля Бордо, сэра Томаса Фельтона. Капталь, принявший на себя командование военной операцией, имел много преимуществ для выполнения этой задачи. Его семья никогда не отказывалась от поддержки английской династии даже в самые мрачные дни 1330-х годов. Он был мужественным и опытным полководцем с европейской репутацией. Но как военачальник он сформировался в период гасконских компаний 1350-х годов, как и многие его современники, и не был особенно искусным стратегом или полевым командиром. Кроме того, в его распоряжении было очень мало войск, не более нескольких сотен, да и те, скорее всего, были неоплачиваемыми. Главной же проблемой капталя была неопределенная лояльность городов, из-за чего приходилось отряжать большое количество людей для службы в четырех главных гарнизонах в Пуатье, Туаре, Ниоре и Ла-Рошели. Реакция капталя на французские набеги весной была, возможно, вполне понятной: отсидеться в обнесенных стенами городах и замках, пока из Англии не придут обещанные субсидии, и беречь силы для отражения главного французского вторжения, которое, как было известно, уже готовилось.

В июне 1372 года коннетабль послал Оливье де Клиссона осадить Монконтур, бывший единственным значительным английским гарнизоном к северу от Пуатье, в то время как он и герцог Беррийский провели мощную военную демонстрацию под стенами города. Монконтур удерживал сэр Джон Крессвелл с гарнизоном из шестидесяти человек, преимущественно англичан. Перспектива его потери была достаточно серьезной, чтобы спровоцировать англичан на попытку его освобождения. Поскольку Бертран Дю Геклен и Людовик Бурбонский рыскали возле Пуатье, помощь пришлось попытаться оказать из Ниора, единственного крупного гарнизона, который находился достаточно близко. Уолтер Спридлингтон, капитан Ниора, сумел собрать полевую армию в несколько сотен человек и на короткое время организовал контр-осаду Монконтура. Вскоре после этого французы начали яростный штурм замка. После того, как они захватили внешний двор, Крессвелл попросил условия для капитуляции. Его людям разрешили уйти с оружием (но не с имуществом) в Пуатье. Захват Монконтура стал известен благодаря знаменитому инциденту, который проиллюстрировал пресловутую щепетильность низкородного коннетабля в отношении своей рыцарской чести. Один человек из гарнизона насмехался над ним во время осады за то, что он сражался против принца, когда (как ошибочно утверждалось) его выкуп за пленение при Нахере остался неоплаченным. Этот человек опозорил герб Бертрана, вывесив его перевернутым на крепостной стене. Когда он попал в руки коннетабля после захвата внешнего двора замка, его повесили на стенах со шлемом на шее[206].

Примерно на второй неделе июня 1372 года граф Пембрук отплыл из Плимута в Ла-Рошель. Его сопровождали сэр Джон Деверо и несколько гасконских сеньоров. Они везли с собой казну с 12.000 фунтов стерлингов наличными, которых хватило бы на оплату армии в 3.000 человек в течение более чем четырех месяцев. Учитывая важность миссии Пембрука и информацию, которой располагало английское правительство о силе вражеских сил на море, войска Пембрука были чрезвычайно уязвимы. Фруассар говорит, что кораблей было около четырнадцати, что согласуется с другими свидетельствами. Большинство из них были совсем небольшими. В приказе о реквизиции было указано, что суда, выделенные Пембруку, не должны превышать пятидесяти тонн грузоподъемности. Эскорт состоял всего из трех больших боевых кораблей с боевыми башнями. Для защиты этих судов у Пембрука было восемьдесят английских латников и восемьдесят лучников, плюс свиты гасконских сеньоров, а также небольшая компания, которой было поручено охранять наличность, — всего менее 200 человек. Очевидно, он не ожидал встретить на своем пути больше, чем простых пиратов[207].

Гавань Ла-Рошель расположена в глубоком заливе, выходящем в океан между островами Ре и Олерон. Подходы к порту были сужены песчаными отмелями вблизи берега, которые становились опасными во время отлива, создавая трудности для тяжело груженых английских коггов с их глубокой осадкой и невозможностью маневрировать. Эскадра Пембрука вошла в залив во второй половине дня 22 июня 1372 года. Когда корабли проходили к югу от острова Ре, они увидели весь кастильский флот, стоящий на якоре у устья гавани: двенадцать галер и по меньшей мере восемь карраков. Амбросио Бокканегра привел их через Бискайский залив, чтобы блокировать гасконские порты от флота Пембрука, как только стало известно о его планах. Они ждали его в течение нескольких недель. Когда Пембрук прибыл, прилив был еще высок, но начинал спадать, и кастильские корабли стояли поперек гавани.

Несмотря на недостаточность своих сил, Пембрук, похоже, решил попытаться прорваться мимо кастильской эскадры в безопасную гавань. Солдаты вооружились, а несколько оруженосцев из свиты Пембрука были посвящены в рыцари на палубе его флагманского корабля. Латники были распределены по бортам больших кораблях, лучники же расположились на носах. Когда они подплыли к входу в гавань, кастильцы построились в боевой порядок, подняли на мачтах свои знамена и вышли навстречу. Вероятное место сражения находится примерно в двух милях к западу от гавани, у мыса, на котором сейчас стоит современный порт Ла-Паллис. Англичане оказались между противником и песчаными отмелями и были атакованы кастильцами в лоб. Кастильские корабли возвышались над гораздо меньшими английскими судами. Их верхние палубы были заполнены арбалетчиками, и дождь стрел обрушился на незащищенных английских солдат и моряков. Кастильские галеры были оснащены тяжелыми стационарными арбалетами и камнеметами, которые стреляли свинцовыми пулями и бросали огромные каменные ядра, чтобы проломить доски палуб английских кораблей. Английские лучники, со своей стороны, не произвели особого впечатления на кастильских арбалетчиков и экипажи, которые находились выше них и были хорошо защищены деревянными укреплениями и большими щитами-павезами. После нескольких часов ожесточенного боя англичане потеряли два своих корабля. Наступила ночь, и кастильцы отошли. Английская эскадра встала на якорь в неудобном месте на ночь, отрезанная от открытого моря окружавшим их кастильским флотом. В Ла-Рошели старшим английским офицером был английский сенешаль Сентонжа сэр Джон Харпеден. Он предпринимал отчаянные усилия, чтобы найти подкрепление для крошечной армии Пембрука до того, как утром возобновится сражение. Он умолял жителей города предоставить ему людей и корабли. Но у английского правительства было мало друзей в Ла-Рошели. Владельцы кораблей не хотели рисковать своими судами и жизнями против опытного кастильского военного флота. В конце концов, Харпедену удалось собрать отряд гасконских воинов из близлежащих гарнизонов. Они захватили четыре барки и вскоре после рассвета сумели добраться до кораблей Пембрука. Тем временем были срочно отправлены гонцы к капталю де Бюшу и сэру Томасу Фельтону с просьбой привести подкрепление из дальних мест.

С восходом солнца 23 июня англичане оказались прижатыми ветром и поднимающимся приливом к песчаной отмели, не имея возможности двигаться, а кастильцы находились с подветренной стороны от них. Утром кастильцы снова сомкнули ряды и пошли в атаку. И снова, похоже, преимущество было на стороне карраков, а не галер. Пембрук поставил свои самые большие корабли и недавно прибывшие из города барки перед своей линией и разместил на них всех своих лучников. Кастильцы сосредоточили всю силу своей атаки на этих судах. По меньшей мере четыре кастильских судна прицепились крючьями к флагманскому кораблю Пембрука и осыпали стрелами ряды защитников. В конце концов им удалось залить палубы английских кораблей маслом и поджечь его горящими стрелами. Пембрук отбивался в течение нескольких часов с горсткой латников и несколькими лучниками, но по мере распространения пламени их сопротивление стало ослабевать. Лошади в трюмах начали биться в агонии, вырываясь из стойлов, в которых они находились, и ломая переборки трюмов. Люди бросались в море, спасаясь от огня. Пембрук сдался и был переправлен на кастильское судно. Все знатные гасконцы также были захвачены в плен. Другие большие английские корабли постигла та же участь. Сэр Джон Харпеден, находившийся на одной из барок из Ла-Рошели, был захвачен вместе с несколькими рыцарями, вышедшими с ним из города. Как только большие и лучше вооруженные английские корабли были захвачены, кастильцы быстро расправились с теми, что поменьше. К середине дня все было кончено. Кастильцы завладели уцелевшими английскими кораблями, укомплектовали экипажами те, которые могли быть использованы, а остальные сожгли. Казна Пембрука была захвачена в целости и сохранности. В общей сложности было взято в плен около 160 человек, в том числе семьдесят рыцарей. Лишь горстке людей удалось сбежать после битвы, и среди них был находчивый Джон Деверо. Но кроме них в живых почти никто не остался. Корабли Бокканегро оставались на якоре всю следующую ночь, и звуки веселья разносились по заливу. А на следующий день они отчалили с приливом и поплыли в Кастилию, чтобы соединиться с Оуэном Лаугохом[208].

Морское сражение у Ла-Рошели иногда рассматривается с точки зрения преимущества боевой галеры над парусным кораблем как орудием войны. Есть некоторые свидетельства того, что и сами англичане придерживались такого мнения. Но это мнение трудно обосновать. Главную роль в сражении с обеих сторон сыграли парусные корабли, и именно высота их бортов и численность победили. Англичане потерпели поражение главным образом потому, что решили послать в Гасконь небольшую, слабо защищенную эскадру, рассчитывая на удачу, благодаря которой их корабли уже не раз пересекали Бискайский залив без потерь. Глупость этого решения должна была быть очевидна. Настоящими уроками битвы стали важность хорошей разведки и превосходство опытных профессиональных адмиралов. Стратегическое суждение Бокканегро было безупречным. Его корабли оказались в нужном месте в нужное время, чего почти никогда не удавалось достичь французским и английским адмиралам.

Вечером 24 июня 1372 года, сэр Томас Фельтон и капталь де Бюш прибыли в Ла-Рошель с большим количеством войск, которые они набрали с удивительной быстротой в Сентонже и Борделе. Они нашли город в полном смятении. Кастильский флот ушел. Никто, казалось, не понимал, что произошло. В конце концов явился один из гасконских соратников Джона Харпедена, который сумел убедить своего пленителя дать ему условно-досрочное освобождение и вернулся в город. От него все и узнали о самом серьезном стратегическом поражении, которое англичане потерпели в войне[209].

Французский флот Оуэна Лаугоха и Ренье Гримальди прибыл в баскский порт Сантандер в конце июня 1372 года, незадолго до триумфального возвращения Амбросио Бокканегро из Ла-Рошели. Вежливые условности, которые обычно преобладали между английскими и французскими дворянами, не понравились кастильцам. Французы были потрясены, увидев знаменитых рыцарей, таких как граф Пембрук и его спутники, с цепями на шее, "как собаки на поводке". "Они не знают элементарной вежливости, — заметил Фруассар, — совсем как немцы". Пленников отвезли в Бургос, чтобы показать Энрике II. Он был таким же грубым человеком, как и его адмирал, и не собирался отпускать пленных даже за выкуп, пока их удержание было выгодно с политической точки зрения. Гасконский рыцарь Флоримон де Леспарр был освобожден довольно быстро благодаря просьбам Мэтью Гурнея, который, сражался на стороне Энрике II в 1360-х годах. Большинству других пришлось ждать много лет.

Судьба графа Пембрука была особенно плачевной. Его отправили в мрачную крепость Куриэль над рекой Дуэро, к востоку от Вальядолида. Там он содержался в ужасных условиях в течение шести месяцев, которые подорвали его здоровье. В конце концов, в 1374 году он был передан Бертрану Дю Геклену вместе с двадцатью шестью другими пленниками, в счет частичного погашения долга перед ним кастильского короля. Пембрук согласился заплатить коннетаблю выкуп в размере 130.000 франков (около 22.000 фунтов стерлингов). Его английские друзья договорились, что большая сумма наличными и векселями будет передана на хранение итальянскому банкиру в Брюгге и выдана агентам коннетабля при условии, что граф будет доставлен в Кале к Пасхе 1375 года. Но граф уже явно находился при смерти. Его везли на север в носилках "короткими переходами, как только можно было", но он умер за шесть дней до Пасхи, когда кортеж достиг Амьена. Дю Геклен так и не получил своих денег.

Пуатевский дворянин Гишар д'Англе освободился из Кастилии по другой сложной коммерческой сделке. Он был обменян Энрике II на кастильские владения французского кондотьера Оливье де Мони, печально известного с подачи Чосера как Mau Nid (Гнездовье Зла), которого поэт обвинил в том, что он заманил короля Педро I на смерть. Оливье обменял Гишара на Матье, сеньора де Руайе, одного из заложников по договору в Бретиньи, который все еще находился в Англии. Друзья де Руайе вошли в соглашение с Оливье де Мони, по которому, если тот смог бы по обмену освободить из неволи сеньора де Руайе, то получил бы в супруги его дочь. Де Мони удалось договориться с англичанами об обмене и он сочетался браком с представительницей богатого и знатного рода. Что касается сэра Джона Харпедена, то он оставался в плену до 1378 года. Согласно распространенной в Англии легенде, которая, безусловно, является апокрифической, он заслужил свободу, вызвавшись отстаивать божественность Христа в единоборстве с двумя эфиопскими язычниками. Люди более скромного происхождения умерли в плену или были освобождены много лет спустя, когда стало очевидно, что они больше не стоят своего содержания. Через восемь лет после битвы при Ла-Рошели все еще оставались пленные моряки из западной Англии, которые, по мнению их друзей и семей, гнили в кастильских тюрьмах[210].

В Аквитании битва при Ла-Рошели оказала сокрушительное воздействие на офицеров принца и их союзников. Без казны Пембрука или полководца его политического статуса было далеко не ясно, удастся ли собрать армию для сопротивления грядущему вторжению. Сэр Джон Деверо, единственный заметный дворянин выживший в битве, был назначен капитаном Ла-Рошели с таким большим гарнизоном, какой только можно было собрать. Сэр Джон Крессвелл и сэр Томас Перси приняли командование в Пуатье. Капталь де Бюш остался в поле, сохранив преимущества мобильности, но какие силы были под его командованием, неясно. Признаки дезертирства среди доселе верных подданных принца теперь зловеще множились. 9 июля 1372 года Бертран Дю Геклен и Оливье де Клиссон встретились с видными церковниками и дворянами провинции в Лудуне, чтобы обсудить условия, которые будут им предложены в случае перехода на сторону короля Франции. Два французских полководца увидели перспективу бескровного завоевания провинции и заключили перемирие со всеми пуатевинцами. Условия перемирия не сохранились, но, похоже, им была предоставлена защита от конфискации, если они обещали не браться за оружие в интересах принца. На юго-восточной границе Аквитании последствия уничтожения флота Пембрука были столь же драматичными. Людовик Анжуйский ускорил свои приготовления, чтобы воспользоваться замешательством защитников герцогства. Собрав относительно скромные силы в Муассаке и Ажене, он вторгся в долину Гаронны в начале июля, не встретив никакого сопротивления. Эгийон, расположенный в месте слияния Гаронны и Ло, и Порт-Сент-Мари, речной порт на Гаронне ниже Ажена, оказывали ему сопротивление в 1369 и 1370 годах, но сдались в 1372 году, очевидно, без боя. По меньшей мере, шесть других мест последовали их примеру[211].

В Вестминстере английская политика претерпела ряд обескураживающих изменений, когда Эдуард III и его министры, не имея точной и свежей информации о планах своих врагов, пытались найти ответ на эти события. Они очень быстро узнали, что французский флот отплыл из устья Сены, но, похоже, не поняли, насколько он был мал и что он направлялся в Кастилию, а не в Англию. До появления первых сообщений о нападение на Гернси английское правительство, похоже, даже не знало об участии в этой экспедиции Оуэна Лаугоха. Имевшиеся обрывки информации, выглядевшие более угрожающими из-за своей неполноты, вызвали в Англии панику, совершенно несоразмерную с непосредственной угрозой. Начиная с 9 июня королевским чиновникам в Хэмпшире, на острове Уайт и в западной Англии посыпались приказы. Их предупреждали, что французы и их союзники вскоре обрушатся на них "большим флотом из кораблей и галер, набитых воинами", чтобы вторгнуться в королевство и искоренить английский язык. Во всех приморских графствах южной Англии были созданы береговые караулы. Приказ организовать людей для службы в береговой охране и подготовить сигнальные костры на вершинах холмов, который до этого распространялся только на юго-восток Англии, был распространен на все южное и западное побережье вплоть до Бристольского канала. Уэльс был признан целью французской экспедиции, как только стало известно об участии в ней Оуэна, и все укрепленные места там было приказано укомплектовать и оборудовать для отпора десанту[212].

22 июня, когда Оуэн Лаугох повернул на юг к Бискайскому заливу, а кастильский флот вступил в двухдневное сражение с эскадрой графа Пембрука, Эдуард III решил собрать все суда, которые готовились для его перехода в Бретань, в Даунсе у Сэндвича. Он решил отложить свою континентальную кампанию и вместо этого использовать корабли для прочесывания Ла-Манша с целью обнаружения и уничтожения вражеского флота. Основные войска, готовившиеся к вторжению во Францию, включая свиты принца и графа Кембриджа, были вызваны в Сэндвич, с провизией на четыре месяца, но без своих лошадей. Многие другие, готовившиеся к посадке на корабли в Саутгемптоне для перехода в Бретань вслед за авангардом, были перенаправлены к королю. Джон Гонт, граф Солсбери и сэр Хью Калвли были отвлечены от своих иберийских фантазий и получили те же приказы. Из арсенала в Тауэре было вывезено не менее двадцати девяти железных ручных пушек (gonne или handgonne), стреляющих свинцовыми пулями, для установки на палубах кораблей. Возросший масштаб операции, необходимость передислокации кораблей и топорное мышление английской административной машины вынудили Эдуарда III к обычным досадным задержкам. Лучшее, что можно было сделать, это подготовить людей в Сэндвиче к новому предприятию на второй неделе августа[213].

Хуан Фернандес Андейро, не обращая внимания на катастрофу при Ла-Рошели и нарастающую истерию в Вестминстере, прибыл к португальскому двору в соборный город Брага в начале июля 1372 года в сопровождении одного из оруженосцев Джона Гонта. Ситуация, в которой они оказались, была бы чрезвычайно многообещающей, если бы у Англии были успехи в войне. Мирный договор Португалии с Кастилией, хотя ему едва исполнился год, уже выглядел плохо выполнимым. В течение шести месяцев после его подписания Фернанду I отказался от своего обещания жениться на дочери Энрике II Элеаноре и тайно вступил в брак со своей любовницей, Леонорой Телеш де Менезеш, распутной и властной разведенной женщиной, чей дядя Жуан Афонсу был главным советником короля. Этот неравный брак был плохо воспринят в Португалии и вызвал враждебность со стороны знати и беспорядки на улицах Лиссабона. Но брак Леоноры с первым мужем был должным образом аннулирован королевским указом в конце 1371 года, и вскоре после этого Фернанду I официально провозгласил свой брак. Новая королева Португалии и ее престарелый и властолюбивый дядя теперь стали самыми влиятельными фигурами в португальской политике. Они заполнили двор, королевский Совет, а также главные замки короны своими родственниками и друзьями и проводили активную антикастильскую политику. Эта придворная камарилья проявляла особую благосклонность к изгнанным сторонникам короля Педро I Кастильского, которые теперь все чаще собирались на задворках португальского двора. 10 июля 1372 года два английских посла заключили официальный военный союз с Португалией, который предусматривал совместное вторжение в Кастилию[214].

Примерно в середине июля в Вестминстер поступило сообщение о том, что гарнизон Бешереля заключил соглашение об условной капитуляции. Сэр Джон Перт выполнял свой долг до конца, а его люди были вынуждены есть своих лошадей и охотиться на крыс в подвалах замка. В конце концов, Перт согласился сдаться, если король или один из его сыновей не явится с отрядом помощи к назначенному сроку. Эта новость вызвала очередную панику в Вестминстере и возвращение к планам, которые были отброшены во время предыдущей паники всего за три недели до этого. Армия все-таки должна была высадиться в Бретани. Король призвал своих министров к новым усилиям в надежде успеть вовремя освободить осажденный гарнизон. Договор между Эдуардом III и герцогом Бретани, который так долго готовился, был скреплен в часовне Святого Стефана в Вестминстере 19 июля. 25 июля состоялось спешно созванное заседание Совета в Вестминстере, на котором были утверждены последние планы. Сэр Джон Невилл, который должен был командовать передовым отрядом, был немедленно отправлен в Саутгемптон. Там начался отчаянный поиск кораблей для него. Флот из барок, который готовился в Плимуте и Дартмуте, был направлен в Солент. Туда же была направлена эскадра зафрахтованных торговых судов, которые недавно прибыли в Сэндвич из Голландии и Зеландии. Когда этих сил оказалось недостаточно, адмиральские клерки были снова отправлены в порты западной Англии для поиска судов, которые ускользнули от предыдущих реквизиций. Сам король собирался последовать за Невиллом, как только флот и армия, собравшиеся в Сэндвиче, будут готовы[215].

Герцог Бурбонский вышел в поле вместе с Бертраном Дю Гекленом и маршалом Сансером в первой половине июля 1372 года, вероятно, из Буржа. К концу месяца к ним присоединился герцог Беррийский. Общая численность их армии оценивалась примерно в 3.000 латников и 800 арбалетчиков. Первой задачей армии перед вторжением в Пуату было взятие города-крепости Сен-Север на реке Адур в южной части Берри, который был занозой для герцогов Беррийского и Бурбонского и их подданных в течение нескольких лет и представлял серьезную угрозу в тылу армии. Французы подошли к городу примерно в середине июля. Вспомогательные силы были направлены для блокады Ла-Сутеррен, расположенного в тридцати пяти милях от Сен-Севера в Нижнем Берри. Капитан обеих крепостей, сэр Джон Деверо, в это время находился в Ла-Рошели. В его отсутствие командование Сен-Севером принял Джон Фотерингей, печально известная личность из прошлого, добившаяся краткой славы и значительного состояния в качестве капитана гарнизона рутьеров Крей в конце 1350-х годов. На этот раз он командовал гарнизоном из 140 рутьеров разных национальностей, включая многих местных жителей. Примерно 30 июля 1372 года, после двухнедельной осады, Сен-Север был взят штурмом в ходе операции, которая надолго запомнилась как образец подобного рода действий. Французы сначала подкопались под внешнюю стену в нескольких местах, затем они разделили линию стен на три сектора и, по мере обрушения минных подкопов, начали одновременный штурм всех трех секторов с помощью штурмовых лестниц. Защитники внешней стены были подавлены слишком быстро, чтобы успеть отступить в цитадель. Почти половина из них погибла в бою, еще больше было перебито при попытке бегства в поля. Остальные были брошены на милость завоевателей в соответствии с безжалостными законами войны. Отношение французов к рутьерам ужесточилось с 1350-х годов. Они вешали каждого из них, кроме тех, кого считали солдатами на службе Эдуарда III, а не вольными разбойниками. Статус Фотерингея был, в общем-то двусмыслен, но он ранее перешел дорогу маршалу Сансеру и был предан смерти вместе с остальными. Еще один английский разбойник был пощажен только по приказу герцога Бурбонского, который узнал в нем человека, служившего ему в Англии во время его пребывания там в качестве заложника в 1360-х годах. Вспоминая об этих событиях много лет спустя, будучи уже стариком, знаменосец герцога Бурбонского считал, что только четверо из защитников Сен-Севера ушли оттуда живыми[216].

Капталь де Бюш находился в Сен-Жан-д'Анжели на севере Сентонжа. Как только он узнал, что французская армия покинула Бурж, он созвал военный Совет. Кризисный момент явно наступил. Собравшиеся капитаны решили созвать всех имеющихся в наличии людей из Пуату и Сентонжа, чтобы противостоять захватчикам. Впечатляет, что даже в это время и не имея больших шансов на успех, капталю удалось собрать под свои знамена большинство самых известных представителей пуатевинской знати. Но многие все же постарались остаться в стороне. К концу июля под командованием капталя находилось около 900 латников и 500 лучников, многие из которых были вызваны из гарнизонов. Фруассар говорит, что армия капталя планировала атаковать французские осадные линии под Сен-Севром. Сэр Джон Деверо, чей гарнизон удерживал это место, и сэр Томас Перси, один из кузенов которого находился там, были главными сторонниками этого плана. Этот план отвечал решительному характеру самого капталя, и он согласился с ним. Но эта попытка стоила ему всей кампании. Армия капталя была собрана в бенедиктинском аббатстве Шарру на юге Пуату. Пока она там находилась, французские командиры отказались от осады Ла-Сутеррен и двинулись прямо в Пуату. Поход возглавили коннетабль и герцог Бурбонский. Около 1 августа 1372 года они прибыли в Шовиньи, город-крепость, охранявший мост через реку Вьенну. Расположенный на возвышенности над мостом и защищенный обводом стен и не менее чем пятью замками, Шовиньи был одним из самых укрепленных мест на восточной границе Пуату. Но его гарнизон, после непродолжительного сопротивления, сдался около 5 августа, когда французы уже готовились к штурму. После того как французы захватили мост в Шовиньи, они смогли разместить основную часть своих сил между армией капталя в Шарру и столицей провинции Пуатье[217].

Пуатье находился в состоянии брожения, а его гарнизон был слишком мал для обороны. Последние остатки администрации принца рухнули. Сборщик налогов принца собрал содержимое провинциальной казны, 30.000 флоринов золотом и драгоценностями в сундук и скрылся. Профранцузски настроенные горожане, которых теперь, должно быть, было значительное большинство, передали Бертрану Дю Геклену, что они готовы открыть ему ворота, если он прибудет не мешкая. Дю Геклен собрал кавалерию численностью около 300 человек и быстрым маршем отправился в Пуатье, проскакав всю ночь. Мэр города Жан Рено и другие руководители делали все возможное, чтобы остановить волну дезертирства. Они срочно обратились за помощью к капталю. Но тот не хотел ослаблять свою небольшую полевую армию и смог выделить не более ста человек. Они поскакали на север под командованием внебрачного сына Гишара д'Англе Жана. Это была неравная гонка. Дю Геклен прибыл к воротам Пуатье, вероятно, утром 6 августа, когда Жану д'Англе до них оставалось еще несколько миль. Дю Геклен начал переговоры с представителями горожан стоящими на стенах. В эпической поэме о жизни Бертрана Дю Геклена, этой любопытной смеси фактов, вымысла и впечатляющих образов, описывается, как коннетабль стоит под стенами с горсткой сопровождающих, а один из его пажей держит шлем, показывая готовность к штурму, и предлагает городу выбор между капитуляцией и ужасами разграбления. Горожане попросили время на размышление. К этому времени даже мэр Жан Рено и его коллеги признали поражение. Осторожничая до конца, они решили не сдаваться столь малым силам, опасаясь, что город будет отбит капталем до прибытия основной французской армии и сказали констеблю, что откроют ворота, как только увидят на горизонте знамена герцога Беррийского. Они также поставили условие, что французы не должны уходить, не разобравшись с английским гарнизоном. Как только это решение было принято, горстка английских солдат, находившихся в городе, бежала в цитадель. Тех, кто не успел, схватили и вывели за ворота. 7 августа 1372 года герцог Беррийский, выехав из Шовиньи и с большей, чем обычно, скоростью, прибыл в город. Он торжественно принял ключи у мэра, после чего проехал по улицам под крики "Монжуа!" собравшейся толпы. Вскоре после этого цитадель была атакована с улиц и после полуторадневного сопротивления сдалась на капитуляцию. Внутри французы нашли всего восемнадцать человек, великолепный церемониальный меч и печати герцогства Аквитания. В Париже Карл V приказал отслужить мессу в Нотр-Дам[218].

Известие о падении Пуатье вызвало смятение в армии капталя. Командиры провели еще один военный совет. Они решили разделить армию на две небольшие группы и держаться за оставшееся небольшое количество укрепленных мест, пока к ним не придет помощь из Англии. Пуатевинские отряды отошли на северную границу и заперлись в городе-крепости Туар. Остальная часть армии капталя, состоящая из англичан и гасконцев, отошла на запад к Сентонжу и побережью. Эти действия, по-видимому, были предприняты с целью удержания территории, через которую в Пуату могли бы прибыть подкрепления по суше из Бретани или по морю из Англии. Но на западе англичане встретили значительное сопротивление. Жители обнесенных стенами городов не хотели, чтобы их дома превратились в поле боя. Они хотели сдаться превосходящей армии, которой, несомненно, была армия Дю Геклена. Жители Ла-Рошели сразу же объявили бы себя сторонниками Карла V, если бы им не угрожал англо-гасконский гарнизон в цитадели. Уолтер Хьюитт, прибывший к Ниору с передовым отрядом из 200 человек, обнаружил, что цитадель на берегу Севра удерживает гарнизон Уолтера Спридлингтона. Но ворота самого города были закрыты у него перед его носом. Горожане, по их словам, намеревались принять французов, как это сделал Пуатье. Капталь, прибывший к Ниору вскоре после Хьюитта, был не в настроении вести переговоры. Он со своими людьми смог войти в цитадель с внешней стороны через калитку и ворвался в город, убив большое количество жителей на улицах и приказав казнить главарей. Большой гарнизон был оставлен для удержания Ниора и дороги из Пуатье, в то время как остальная армия заняла окрестные крепости. Сэр Томас Перси направился в Ла-Рошель. Капталь занял Сен-Жан-д'Анжели. Хьюитт отправился на юг залива Ла-Рошель и занял крепость Субиз в устье Шаранты[219].

Оуэн Лаугох и валлийские и французские войска, отплывшие с ним из Арфлёра, все еще стояли в Сантандере, пока предпринимались попытки найти деньги для их оплаты и подкрепления для вторжения в Уэльс. Уполномоченный французского правительства Жан де Райе набрал значительную сумму, собрав различные долги, с короля Кастилии задолжавшего Людовику Анжуйскому, и продав оставшуюся часть кастильских владений Бертрана Дю Геклена. Но главным препятствием на пути этого предприятия оказался Энрике II. Он был встревожен интригами Андейро в Португалии и отправил туда своего посла, якобы для подтверждения мирного договора, но на самом деле, чтобы выяснить, что происходит. Посол, Диего Лопес де Пачеко, был почтенным человеком, португальцем по происхождению, который до того, как сделать карьеру в Кастилии, служил министром у деда Фернанду I. Он должен был находиться там в то время, когда Андейро завершал свои дела в Браге. Вдобавок к слухам из Португалии пришли первые сообщения о наращивании военно-морских сил Эдуарда III в южной Англии, которые достигли Парижа к последней неделе июля, а Бургоса — к началу августа. При обоих королевских дворах считали, что целью Эдуарда III является Ла-Рошель. В сложившейся ситуации Энрике II не хотел отпускать свой галерный флот и французские вспомогательные войска в Уэльс в экспедицию сомнительной стратегической ценности. Что касается его подданных, то никто из них не хотел ехать в какой-то Уэльс. По их словам, они предпочли бы сражаться в Гранаде "или Персии", чем в Уэльсе. В начале августа 1372 года Энрике II лично отправился в Сантандер, чтобы посоветоваться с Оуэном Лаугохом и французским флотоводцем Мореле де Монмором. Он сказал им, что выполнит свои обязательства перед Карлом V и предоставит в их распоряжение флот из сорока кастильских парусников, но их целью будет Ла-Рошель, а не Уэльс. Вскоре после этого Энрике II перенес свою штаб-квартиру поближе к португальской границе в Замору, чтобы подождать развития событий[220].

Вынужденные отказаться от своего валлийского проекта, Мореле де Монмор и Оуэн Лаугох отплыли из Сантандера в Ла-Рошель примерно в середине августа 1372 года. Их флот был усилен кастильскими торговыми судами, набитыми солдатами. Вскоре корабли бросили якорь в водах между островом Олерон и материком и высадили десант возле небольшой гавани Маренн. Коннетабль и герцог Бурбонский все еще находились почти в сотне миль от Пуатье, подавляя очаги сопротивления, которые могли угрожать недавно завоеванной столице. Узнав о высадке Оуэна на побережье, Дю Геклен отрядил около 300 человек и отдав их под командование бретонского капитана Тибо дю Пона и Рено, сеньора де Понса отправил на побережье для поддержки Оуэна. На третьей неделе августа объединенные силы французов, валлийцев и кастильцев осадили гарнизон Хьюитта в замке Субиз[221].

Капталь де Бюш был обеспокоен тем, чтобы его небольшая армия не оказалась между двумя французскими. Он решил уничтожить этот второй фронт до того, как он успеет еще больше разрастись. Поэтому он собрал столько войск, сколько можно было снять из гарнизонов Сентонжа и западного Пуату. С этими людьми капталь отправился вечером 22 августа в смелую ночную атаку на французские осадные линии вокруг Субиза. Это была темная ночь в фазе убывающей луны и по мере приближения к вражеским осадным линиям люди капталя затягивали ремни своих доспехов, чтобы те не звенели в тишине. Таким образом они достигли полной внезапности. Вскоре после полуночи англо-гасконские войска, которыми командовал лично капталь, неожиданно обрушились на французские лагеря, в то время как Хьюитт возглавил вылазку из замка с примерно тридцатью людьми. Первым лагерем, на который наткнулись англичане и гасконцы, был лагерь Тибо дю Пона и сеньора де Понса, которые расположились в строениях монастыря недалеко от города. Капталь ворвался в монастырь, рассеял французские войска, спавшие во дворе, и взял в плен обоих командиров. Оставшиеся в живых бежали в лагерь Мореле де Монмора и Оуэна Лаугоха, который находился неподалеку в группе пригородных зданий.

Оуэн и Мореле были предупреждены шумом сражения и успели организовать своих людей. Когда англо-гасконцы атаковали, их встретили залпами арбалетного болтов, в то время как Оуэн и Мореле во главе латников обошли и атаковали нападавших с тыла. Сражение происходило врукопашную в темноте, лишь кличи "Нотр-Дам" и "Святой Георгий" были единственным средством идентификации. Англо-гасконцы были отброшены назад, а затем были загнаны в тупик в деревне Субиз. Сэр Томас Перси был захвачен в плен каким-то валлийцем. Гасконец сеньор де Марей сдался вместе с ним. Английские сенешали Сентонжа и Ангумуа тоже были пленены. Но капталь не сдавался, он разил французов направо и налево своим топором, рубя всех, кто приближался к нему, пока и его все-таки не одолели. Как и король Иоанн II в битве при Пуатье, капталь, говорят, потребовал сказать, был ли его пленитель джентльменом, "ибо я отказываюсь сдаваться не джентльмену, даже если умру от этого". На самом деле его пленитель был крайне бедным человеком, но он мог правдиво сказать, что "благородно рожден, от рыцаря и дамы". После пленения капталя остальная часть его армии рассеялась и бежала. Хьюитт, который лучше знал местность, пробрался обратно через ров в замок. Сэр Джон Крессвелл, сэр Джон Деверо и еще несколько человек сумели последовать за ним. Когда французы приготовились к штурму стен замка, Хьюитт и его соратники выторговали у врага безопасный выход. Они были единственными капитанами англо-гасконской армии, которым удалось спастись. С наступлением дня ворота замка были открыты, и французы овладели им[222].

Хотя в битве при Субизе участвовало очень мало людей, возможно, 600 или 800 с каждой стороны, она ознаменовала конец последней надежды англичан на спасение Пуату и Сентонжа. Поскольку города не могли противостоять осаде, у капталя не было никакой реальной альтернативы, кроме как сделать ставку на внезапное нападение на врага в поле. И эта авантюра почти удалась. Но в результате поражения англичане лишились почти всех своих командиров и, вероятно, около половины надежных войск на юго-западе. В Бордо все управление находилось в руках сенешаля, сэра Томаса Фельтона. Но теперь он был не более чем зрителем. К северу от Жиронды оставалась горстка гарнизонов, но их сократили до минимума, чтобы усилить армию капталя. Но и этим людям из гарнизонов нечем было платить. Деньги, вывезенные из казны в Пуатье, которыми можно было бы заплатить 1.000 человек за квартал, были потеряны, когда сборщик налогов Пуату был убит грабителями, когда пытался добраться до Ла-Рошели. На западе острова и прибрежные районы Сентонжа сдались Мореле де Монмору и Жану де Рье сразу после битвы. Затем объединенный французский и кастильский флот отправился на север, чтобы блокировать Ла-Рошель. 30 августа 1372 года основная часть французской армии во главе с герцогами Беррийским, Бургундским, Бурбонским и коннетаблем двинулась из Пуатье на запад, чтобы разобраться уцелевшими частями английских и гасконских войск. В тот же день герцог Анжуйский собрал армию Лангедока в Ажене и приготовился к походу по долине Гаронны. "Увы, Гиень, теперь ты действительно потеряна", — сказал пленный капталь Мореле де Монмору. "Что вы такое говорите? — ответил Мореле, — Гиень завоевана"[223].

В Англии все усилия Эдуарда III терялись в хаосе противоречивых целей и административного беспорядка. Поток ужасных новостей из Аквитании дошел до Вестминстера через две недели. Министры короля к тому времени уже поняли, что страх перед вторжением в июне и июле был обманом и что вся Аквитания может быть потеряна, если не будут приняты решительные меры по ее укреплению. Вероятно, на второй неделе августа они разработали еще один стратегический план, четвертый с начала года. На побережье Кента у Даунса ждала очень большая армия, около 6.000 латников и лучников. Новый план, по-видимому, состоял в том, чтобы высадить их на северном побережье Бретани и, освободив Бешерель, двинуться по суше в Пуату, предположительно перейдя Луару по мосту в Нанте. 11 августа 1372 года король выехал из Виндзора на побережье. Он сообщил двум архиепископам, что решил вести войну с врагом manu forti (сильной рукой). К сожалению, из-за частой смены планов Эдуарда III у него не было возможности сделать это. Многие из людей, ожидавших отправки у Даунса, не имели лошадей, поскольку считали, что им предстоит сражаться на море. У побережья ждал большой флот — 376 кораблей, согласно отчетам, дошедшим до хорошо информированной итальянской общины в Авиньоне. Но они находились в неподходящем месте для похода на Бретань. Эдуард III прибыл в Сэндвич 27 августа и взошел на борт своего флагманского корабля Grace Dieu. Но его корабли были прижаты к якорной стоянке в Даунсе сильными встречными ветрами, которые продолжались в течение месяца. С другой стороны, Джон Невилл, который ждал в Саутгемптоне со своими людьми, находился в подходящем месте, чтобы достичь Бретани, но у него не было кораблей. Ни одна из назначенных ему барок из Западной Англии не прибыла. Зафрахтованных судов в Голландии и Зеландии было достаточно, чтобы перевезти лошадей отряда Невилла и их отправили вперед. Невилл и его люди были вынуждены без дела околачиваться в полях около Саутгемптона из-за "полного дефолта военно-морского флота", как он объяснил, когда много лет спустя мстительный Парламент обвинил его в неправомерных действиях[224].

5 сентября 1372 года французская армия подошла к Ла-Рошели. Горожане уже приняли решение о капитуляции. Они захватили город и арестовали английский гарнизон, который упрятали в камеры городской тюрьмы. Фруассар рассказывает красивую историю о том, что капитан Ла-Рошели, англичанин Филипп Мэнсел ("не очень умный человек"), был приглашен мэром на обед и обманом принужден к организации смотра гарнизона. Смотр состоялся на равнине перед воротами замка на следующее утро, в то время как горожане ворвались в замок за спиной застигнутого врасплох гарнизона. Правда, вероятно, была более прозаичной: потерявшие бдительность дозорные и ночная атака. Несомненно то, что когда подошли французы, горожане яростно занялись разрушением цитадели, чтобы их больше никогда не контролировали гарнизонные войска обеих сторон. Только 8 сентября, когда они выполнили эту задачу, они открыли ворота, чтобы впустить французскую армию. Английский капитан был передан герцогу Беррийскому, а войска герцога с триумфом прошли через город.

В остальной части Пуату сопротивление быстро прекратилось. Как и после сдачи Пуатье, французы занялись захватом всех небольших гарнизонов вокруг Ла-Рошели, которые в противном случае могли бы сделать жизнь только что сдавшегося города невыносимой. Изолированный замок Бенон, расположенный к востоку от Ла-Рошели, был взят штурмом, а весь гарнизон предан мечу. Маранс, расположенный к северу от города, удерживался гарнизоном брабантских наемников, которые сдали его и перешли к французам, чтобы не подвергнуться той же участи. Этот урок не прошел даром для дворян Пуату, которые все еще держались в Туаре. Герцог Беррийский написал их предводителям письмо с предложением договориться. Пуатевинцы хоть и не сдались, но старались не терять связи с герцогом. В середине сентября большинство из них решило подать в суд. Несколько несогласных покинули крепость и присоединились к английскому гарнизону в Ниоре. Остальные, епископы Лусона и Майлезе и двадцать три ведущих светских барона Пуату, назначили полномочных представителей для ведения переговоров. Они предстали перед герцогами Беррийским и Бургундским в их лагере под Сюжером, небольшим обнесенным стеной городком к востоку от Ла-Рошели, где французская армия вела осаду англо-гасконского гарнизона. 18 сентября 1372 года было заключено перемирие для всей провинции Пуату до 30 ноября, при условии, что если Эдуард III или принц Уэльский лично не помогут Туару до этой даты, подписавшие соглашение подчинятся Карлу V. Лейтенанты Карла V обязались, что все перешедшие на их сторону сохранят свои владения и будут жить в мире как вассалы короля. В то же время их лидер Луи д'Аркур, добившись обещания на возврат своих владений в Пуату, заключил частную сделку, по которой лейтенанты французского короля обещали ему вернуть все его конфискованные владения в Турени и доходы от его баронства Сен-Совер в Котантене, как только оно будет отвоевано у англичан[225].

На следующий день, 19 сентября 1372 года, Сюржер капитулировал, и французы вторглись в Сентонж и Ангумуа. Завоевание этих провинций было еще более быстрым, чем завоевание Пуату. Сен-Жан-д'Анжели, который защищали остатки гарнизона капталя, сдался, как только французская армия подошла к его стенам. В Сенте исполняющий обязанности сенешаля Уильям Фаррингдон решил сопротивляться. Его люди оказали ожесточенное сопротивление на укрепленном мосте через Шаранту. Но ночью горожане схватили капитана и заставили его сдаться. Завоевание Ангумуа было возложено на младших командиров с небольшими отрядами, но этого было достаточно. Ангулем, старая столица принца, которая, как никакой другой южный город, была свидетелем великолепия двора принца в период его расцвета, сдался примерно в то же время, что и Ла-Рошель. Понс был вновь занят его сеньором, Рено де Понсом, после более чем года, в течение которого его удерживала его отлученная супруга. Единственным примечательным городом, который все еще был верен принцу, был Коньяк. Его жители с радостью сдались бы, как и жители многих других южных городов, и в какой-то момент согласились это сделать. Но англичане вовремя восстановили контроль над городом и гарнизон продолжал оказывать сопротивление, находясь в изоляции, до 1375 года. Далее на юг, в долине Гаронны, другой корпус французских войск под командованием герцога Анжуйского приблизился к Бордо, захватив большую пограничную крепость Ле Мас д'Ажене на западе Ажене. Все оставшиеся владения англичан в Ажене были захвачены к концу сентября 1372 года, за единственным исключением — крепости Пенне на левом берегу Ло, где продолжал держаться изолированный англо-гасконский гарнизон. В конечном итоге Пенне сдался по соглашению сторон в день Нового года[226].

К этому времени всякая надежда на помощь из Англии исчезла. В день, когда бароны Пуату объявили о своей капитуляции на условиях герцогу Беррийскому, флагманский корабль Эдуарда III Grace Dieu достиг Уинчелси, пройдя едва ли пятьдесят миль после двух недель борьбы с ветром. Через девять месяцев после того, как они были представлены Большому Совету в Вестминстере, амбициозные планы короля на этот год оказались безрезультатными. Более 60.000 фунтов стерлингов было потрачено на флот и армии вторжения, но ни один отряд не покинула Англию, кроме компаньонов графа Пембрука и небольшого подкрепления для гарнизона Кале. Время было упущено. Реквизированные торговые суда, которые обеспечивали большую часть перевозок Эдуарда III, срочно требовались для ежегодного винного флота в Бордо. Если бы король не отпустил их, то, вероятно, получил бы мятеж. Большинство кораблей и людей, служивших на них, были освобождены 6 октября. Но сам Эдуард III отказывался сдаваться. Он настаивал на том, что кампания еще не закончена, и заявил, что рассчитывает пробыть в море еще три недели. Только 14 октября он согласился сойти с Grace Dieu после семи недель пребывания на борту.

Принц признал поражение раньше, чем его отец. 5 октября он предстал перед собравшимся Советом в Вестминстере с хартией, передающей ему герцогство Аквитания. Он объявил собравшимся прелатам, пэрам и королевским чиновникам, что передает все свои континентальные титулы и владения в руки Эдуарда III. Один из членов совета, Гай Бриан, уважаемый ветеран войн Эдуарда III, чья служба королю восходила к шотландским кампаниям 1330-х годов, спросил принца, действительно ли это его желание. Принц ответил, что да. Менее пятой части той огромной территории, которой он управлял в 1364 году, теперь оставалась под английским контролем[227].

Единственные континентальные союзники Англии, Бретань и Португалия, были быстро вовлечены в катастрофу. 16 октября 1372 года, с шестимесячным опозданием, Невилл наконец отплыл из Саутгемптона с винным флотом в сопровождении военных кораблей Англии и Байонны. Он высадился в Сен-Матье на западной оконечности Финистера с менее чем 1.000 человек. Отсюда он быстро овладел Брестом и рядом других укрепленных мест на крайнем западе. Хорошо обученные войска даже такого скромного размера могли бы существенно изменить судьбу герцога Иоанна IV Бретонского летом, но в октябре было уже слишком поздно. Бешерель капитулировал. Напрасно Иоанн IV умолял осаждавших овладеть городом от его имени. Они потребовали его для короля Франции. Известие о прибытии Невилла довершило гибель дела герцога. Среди прелатов и ведущих дворян Бретани начались волнения, когда они узнали об этом. Французский король поспешил воспользоваться их недовольством. В его распоряжении была большая армия в северо-западном Пуату, которая ждала 1 декабря, даты, назначенной для сдачи Туара. 22 октября 1372 года эти силы были переброшены на север. 28 октября коннетабль, герцоги Беррийский, Бургундский и Бурбонский, а также маршал Луи де Сансер вторглись в Бретань. 30 октября они были перед Ренном. Их подозрения относительно Иоанна IV вскоре подтвердились. Марш-бросок был настолько быстрым, что супруга герцога, которая находилась в Ренне, когда стало известно об их приближении, только и успела, что бежать. Но она была поймана в нескольких милях к югу от города на дороге в Ванн солдатами герцога Бурбонского. Много лет спустя, будучи уже пожилым человеком, знаменосец герцога Бурбонского вспоминал, что при обыске ее багажа нашли копию договора ее мужа с Эдуардом III, которую Невилл привез с собой из Англии. "Я пленница?" — спросила герцогиня у герцога Бурбонского, когда ее привели к нему. "Нет, мадам, ― ответил он, ― мы не ведем войны против женщин". "Но ваш муж, ― добавил он, прежде чем отпустить ее, ― играет в глупую игру, из которой ему будет нелегко выпутаться"[228].

Иоанн IV, все же попытался выкрутиться, но, как и предвидел герцог Бурбонский, это было нелегко. Он написал королю Франции письмо, в котором признал, что пригласил англичан, но сказал, что сделал это только для того, чтобы поддержать свою власть против Оливье де Клиссона и других мятежных баронов. Он вступил в прямые переговоры с командирами французской армии под Ренном, заявив о своей доброй воле. В итоге был достигнут компромисс, согласно которому Иоанн IV согласился изгнать иностранцев из своего герцогства, а французы согласились отвести свою армию от Ренна. Но Иоанн IV не собирался выполнять свои обязательства. Вместо этого он направился в крепость Брест, где встретился с Невиллом и его офицерами и тайно ратифицировал договор с Эдуардом III. Посланец Карла V, Гийом Мовине, прибывший к герцогу, чтобы передать протест короля против этого предательства, стал свидетелем представления, во время которого Иоанн IV вызвал к себе английских капитанов и приказал им покинуть Бретань. Единственная причина, объяснил герцог, по которой они медлили с выполнением приказа, заключалась в том, что не было найдено кораблей, которые могли бы доставить их обратно в Англию. На самом деле Иоанн IV не сделал ничего, чтобы удалить людей Невилла, и, согласно сообщениям, дошедшим до Парижа, даже обратился к Эдуарду III с просьбой прислать еще.

Французы воспользовались своей находкой подтверждавшей тайную дипломатию Иоанн IV. Текст англо-бретонского договора был широко распространен в Бретани и вызвал массовое дезертирство среди бретонской знати. Некоторые из них поклялись никогда больше не служить герцогу. К концу года администрация Иоанна IV все еще действовала в Финистере, вокруг Ванна и на полуострове Геранд к западу от Нанта, но почти нигде больше. Невиллу удалось занять несколько герцогских замков на крайнем западе, но его гарнизоны были окружены стеной местной враждебности[229].

Вскоре после этого Фернанду I Португальский столкнулся со своим заклятым врагом. Возможно, он не знал о битве при Ла-Рошели, когда подписывал договор в Браге с эмиссарами Джона Гонта в июле. Но, похоже, его не потрясли ни новости об этой битве, которые, должно быть, достигли его вскоре после этого, ни череда поражений, которые англичане потерпели в юго-западной Франции в августе и сентябре, ни даже растущие признаки беспорядков в его собственном королевстве. Его женитьба и последовавшие за ней масштабные кадровые перестановки при дворе оставались глубоко непопулярными среди португальской знати. Агрессивная внешняя политика короля была столь же нежелательна для меркантильных олигархий городов. Диего Пачеко доложил Энрике II о своей миссии в Португалию в Заморе примерно в конце августа 1372 года и посоветовал королю немедленно вторгнуться в Португалию. Фернанду I был слишком слаб у себя дома, чтобы оказать серьезное сопротивление вторжению извне. Он считал, что недовольство в Лиссабоне настолько сильно, что пятая колонна в португальской столице может восстать при приближении Энрике II. Совет Пачеко вызвал бурные дебаты в Совете кастильского короля. В конце концов Энрике II принял решение о вторжении в Португалию. Он имел такое же преувеличенное мнение о способности короля Англии перебросить армию за тысячу миль через океан, как и Фернанду I, и был полон решимости разрушить англо-португальский союз до прибытия англичан. В конце ноября 1372 года Фернанду I начал осознавать всю серьезность своего положения. Хуан Фернандес Андейро, который все еще находился при португальском дворе, был срочно отправлен в Англию за помощью.

Примерно в середине декабря 1372 года Энрике II пересек португальскую границу к западу от Сьюдад-Родриго со смешанной армией, состоящей из его кастильских вассалов и французских наемников. Оценка Пачеко оборонительных сооружений страны оказалась верной. Французы и кастильцы преодолели сопротивление пограничной крепости Алмейда, захватили город Визеу, а затем повернули на юг. Вторая кастильская армия, набранная в основном в Андалусии и под командованием магистров военных орденов Сантьяго и Калатравы, одновременно вторглась в Португалию через долину Тежу у Алькантары. В конце года обе армии соединились у Коимбры и стали готовиться к наступлению на Лиссабон. В Севилье, где кастильский флот достраивался и пополнялся после летних походов, готовились двенадцать галер для нападения на португальскую столицу с моря. Фернанду I мог лишь беспомощно смотреть на это со стороны[230].

В Пуату наступил конец. В последние дни ноября 1372 года французская армия начала собираться у стен Туара. Внутри крепости лидеры местной знати ждали 1 декабря — дня, назначенного для того, чтобы подчиниться короне Франции, если Эдуард III или принц не прорвутся к ним с отрядом помощи. В герцогстве уже знали об отказе Эдуарда III от морской экспедиции. В Бордо сэр Томас Фельтон отчаянно пытался собрать силы помощи из сократившихся остатков герцогстве, которые все еще находились под его контролем. Ему удалось собрать небольшую армию из верных дворян Борделе и южного Перигора. Когда до истечения срока оставалось совсем немного времени, Фельтон отправился на север к Ниору. Там он нашел оставшихся английских капитанов, ожидавших его: сэр Дигори Сэй, сэр Джон Деверо и сэр Джон Крессвелл. С ними была горстка пуатевинских лоялистов. Общая численность англичан и их союзников составляла около 1.200 человек. Фельтон и его коллеги послали герольда к пуатевинцам в Туар. По его словам, он знал, что они обязались сдать город, если их не освободит король или принц лично, но только "морская удача" помешала им прийти на помощь пуатевинцам. Он призвал их совершить вылазку за стены и объединиться с ним, чтобы сразиться с французами в бою. Эти предложения вызвали мучительные дебаты в цитадели Туара, где настроения пуатевинцев все еще были на стороне Эдуарда III. Сеньор де Парфене решительно высказался за принятие предложения Фельтона и привел различные доводы, почему оно соответствует клятве, которую они принесли французам. Но никто больше не придерживался этой точки зрения. Герольд вернулся в Ниор с их оправданиями и копией договора с французскими командирами. Фельтон подумывал о том, чтобы в одиночку бросить вызов французской армии. Но его разведчики доложили, что на равнине к югу от Туара в боевом порядке стоят более 3.000 французских войск с развернутыми знаменами. Люди Фельтона отказались вступать в безнадежное сражение, и он был вынужден отступить. 1 декабря 1372 года пуатевинцы вышли из ворот Туара без оружия и отправились во французский лагерь. Позже, в тот же день, во францисканской церкви в Лудуне, они принесли оммаж герцогу Беррийскому как графу Пуатье. 11 декабря три королевских герцога и коннетабль вошли в Париж, сопровождаемые ведущими баронами Пуату и ведя за собой пленников из Субиза. На следующий день в большом зале Лувра состоялась великолепная церемония. Герцог Беррийский принес оммаж как граф Пуату своему брату-королю. Со своей стороны пуатевинцы принесли клятву верности короне, пообещав защищать ее права перед всеми, "особенно перед королем Англии и его детьми"[231].

После капитуляции Туара у англичан осталось всего пять крепостей в Пуату, представляющих военную ценность: Ла-Рош-сюр-Йон и Мортань-сюр-Севр в Вандее; Люзиньян и Гензе, к югу от Пуатье; и обнесенный стеной город Ниор на западе. Фельтон оставил сэра Джона Деверо командовать этими крепостями, а сам вернулся в Бордо в декабре. Судя по всему, общая численность гарнизонов этих крепостей составляла от 1.000 до 1.200 человек. Деверо сделал все возможное, чтобы удержать эти разрозненные анклавы. Он основал свой штаб в Ниоре и еще четыре месяца вел активную партизанскую войну, но он оказался в невыносимом положении. Из-за враждебности жителей Ниора город было трудно оборонять. Разрозненность его сил затрудняло ведение боевых действий. В феврале 1373 года Бертран Дю Геклен вернулся в провинцию с армией, состоящей в основном из бретонцев и новообращенных из числа местной знати, чтобы уничтожить гарнизоны Деверо. Оливье де Клиссон осадил Мортань-сюр-Севр и Ла-Рош-сюр-Йон. Французский сенешаль Пуату осадил Люзиньян. Сам коннетабль рыскал возле Ниора с полевыми войсками численностью около 500 человек[232].

Выведя людей из своих гарнизонов, Деверо сумел собрать в поле армию численностью около 800 человек, что было достаточно для достижения тактического превосходства над разрозненными французскими отрядами. С этими людьми он начал кампанию быстрых разрушительных рейдов против французских осадных операций в стиле, напоминающем стиль Дю Геклена. В начале марта он напал на отряд Клиссона и отогнал его от Мортань. Клиссон был вынужден бежать в разгар ужина. Примерно в конце месяца Деверо почти добился того же против коннетабля, но на этот раз все закончилось катастрофой. Это произошло в Шизе, небольшом обнесенном стеной городке в пятнадцати милях к югу от Ниора на берегу реки Бутонна, где изолированный английский гарнизон противостоял со стен гораздо более многочисленным силам коннетабля. Армия Деверо превосходила по численности армию коннетабля и поначалу одерживала верх, но французы сумели сплотиться и отбросили англичан назад и в конце концов обратили в бегство. В этой битве Деверо потерял почти всех своих людей, а сам попал в плен вместе с большинством своих капитанов. Жители Ниора открыли ворота города, как только до них дошла весть о судьбе Деверо. Ла-Рош-сюр-Йон сдался Оливье де Клиссону летом после пятимесячной осады. Мортань был возвращена французами примерно в то же время, после того как Деверо выторговал сокращение своего выкупа на 10.000 золотых франков в обмен на приказ о сдаче гарнизона.

Люзиньян продержался дольше благодаря своему хорошим укреплениям, но гарнизон понес тяжелые потери при Шизе и был блокирован за стенами бастидами, которые французы построили на подступах. Когда-то Люзиньян был одним из самых прибыльных центров разбойничьего промысла на юге Франции. Его удачное расположение и огромные стены и рвы стали предметом легенд уже через поколение после этих событий. Но к весне 1374 года гарнизон был не в состоянии совершать набеги и заготавливать фураж, и после 1372 года эта крепость оставалась в руках англичан только благодаря помощи из Бордо. Но даже этого было недостаточно и в сентябре 1374 года крепость открыла ворота перед герцогом Беррийским. В свои последние годы герцог рассказывал историю о том, что старый жестокий вольный разбойник сэр Джон Крессвелл решил сдать крепость, когда, лежа в постели со своей любовницей, увидел призрак ее мифической создательницы — чародейки Мелюзины. Правда более прозаична. Крессвелл был захвачен маршалом Сансером при попытке устроить засаду на кортеж герцогини Беррийской. Его убедили сдать Люзиньян в обмен на собственную свободу и свободу сэра Томаса Перси, одного из главных пленников битвы при Субизе.

Таким образом в Пуату сохранился только один заметный англо-гасконский гарнизон — в Жансе, большой треугольной крепости, руины которой до сих пор стоят на скалистом выступе над рекой Клоер к югу от Пуатье. Генсай принадлежал валлийскому рыцарю сэру Дигори Сэю и его пуатевинской супруге и падчерице. Они втроем защищали его почти два года после битвы при Шизе с помощью гарнизона из англичан и гасконцев. Генсай окончательно капитулировал только в феврале 1375 года[233].

Англичане пустили более глубокие корни в Пуату, чем в любой другой части Франции, и для них потеря провинции оказалась очень болезненной. Известные англичане приобрели земли в Пуату и тесно сблизились с местной знатью, чего не произошло даже после двух столетий владения гасконским центром герцогства с его гордостью, замкнутыми кланами, неудобным диалектом и репутацией трудных друзей. Сэр Дигори Сэй владел тремя значительными владениями в Пуату либо через свою супругу, либо по пожалованию принца. Сэр Саймон Берли, будущий воспитатель Ричарда II, был еще одним англичанином, который женился на богатой пуатевинской вдове и благополучно обосновался в провинции. Уолтер Спридлингтон, который был капитаном Пуатье с 1361 года, был скромным сквайром, но женился на местной вдове с большим состоянием и через десять лет стал одним из самых богатых английских поселенцев с землями, разбросанными по всей провинции. Роберт Грантон, один из клерков принца, служивший его приемником в Пуату, разбогател на пожалованиях, сделанных принцем из конфискованных земель тех, кто перешел на сторону французов. Эти люди потеряли все в 1372 году[234].

Их потери, возможно, были обычными военными неудачами, которые такие люди должны были принимать как риск своей профессии. Положение коренного дворянства Пуату было более сложным. После сдачи Туара они сохранили свои земли, и почти все они служили Карлу V и герцогу Беррийскому так же преданно, как раньше служили принцу. Среди пуатевинцев, сражавшихся с Бертраном Дю Гекленом при Шизе, выделялись Луи д'Аркур и сеньор де Партене. Один пуатевинец из придворных Джона Гонта в Англии, узнав о падении Пуатье, решил присоединиться к его следующей кампании во Франции с явной целью дезертировать при первой же возможности. Лишь несколько человек последовали за англичанами в изгнание, и большинство из них были скромными людьми, которым было нечего терять и которые были сильно привязаны к английским покровителям. Но несколько человек были значительными фигурами, которые могли сделать другой выбор. Гишар д'Англе, возможно, самый близкий из пуатевинских доверенных лиц принца, так и не вернулся в Пуату после освобождения из плена в Кастилии. Он закончил свои дни в Англии в качестве графа Хантингдона — любопытная эволюция для человека, который всю свою взрослую жизнь до 1360 года провел в борьбе против англичан. Даже великий англофоб, поэт Эсташ Дешан, нашел время написать о нем плач после его смерти в 1380 году, назвав его лучшим солдатом Пуату, которого не в чем было упрекнуть. Внебрачный сын Гишара Жан, как и его отец, до конца своих дней оставался верен англичанам, а его племянник Уильям, вероятно, также сопровождал его в Англию. Но его законные дочери и их мужья быстро перешли на сторону Карла V и получили в дар его конфискованные земли.

Еще более сложными были дилеммы семей английских поселенцев, которые оказались в незнакомом мире, не являющемся ни английским, ни полностью французским. Сэр Джон Харпеден, сенешаль принца в Сентонже в 1372 году, женился на сестре Оливье де Клиссона в 1360-х годах, когда Клиссон был приближенным принца Уэльского. Его сын, Жана д'Арпедан воспитывался в семье Клиссона, стал французом и основал выдающуюся династию. Когда Джон Харпеден вернулся в Аквитанию в качестве сенешаля Ричарда II в 1385 году, Жана д'Арпедан был заметной фигурой при дворе Карла VI, пользовался конфискованными поместьями отца в Пуату, являлся французским сенешалем в провинции Перигор и служил во французских армиях, что его потомки продолжали делать вплоть до XX века. Насколько нам известно, отец и сын больше не встречались после 1372 года.

Пуатевинские женщины, выходившие замуж за английских военачальников и администраторов, остро ощущали эти дилеммы, особенно если у них была собственность и родня в провинции. Супруга Гишара д'Англе держалась в замке своего мужа в Шато-Ларше во время его плена в Кастилии и смогла договориться о личном перемирии с герцогом Беррийским, так как Гишар, по словам Фруассара, "хотя и был верным сторонником англичан, не был слишком ненавистным французам". Похоже, она осталась во Франции после того, как ее муж был освобожден из плена. Супруга Саймона Берли также, по-видимому, осталась, когда тот вернулся в Англию. Второй супруге старшего Харпедена, Екатерине Сенешал, было только около двадцати лет, когда ее муж попал в плен в морском сражении при Ла-Рошели. Она командовала обороной цитадели Фонтене-ле-Конт против герцога Бургундского в октябре 1372 года после того, как город, расположенный ниже, был сдан его жителями. Ее мать вышла замуж за сэра Дигори Сэя. Мать и дочь сыграли выдающуюся роль в обороне Жансе от французов. А когда пришлось капитулировать, обе последовали за своими мужьями в Англию. Екатерина позже утверждала, что в душе всегда была француженкой, что вполне могло быть правдой, поскольку она вернулась во Францию, как только умер ее муж, и вышла замуж за фаворита герцога Беррийского. Но ее мать после смерти сэра Дигори осталась в Англии, где вела уютное хозяйство и дожила до следующего века. У женщин более скромного происхождения дела шли не так хорошо. Агнесса Форже, вдова из Фонтене-ле-Конт, вышла замуж за английского солдата из гарнизона и родила от него сына. Когда город пал, ее муж исчез. Ее сограждане с ликованием конфисковали ее имущество и выгнали из города, чтобы она просила милостыню на улицах Парижа. Мы не можем знать, какие скрытые обиды накопились за десятилетие, в течение которого англичане занимали Фонтене-ле-Конт и подобные места, но история Агнессы, вероятно, не была единственной[235].

После отвоевания Пуату и Сентонжа Карлу V и его капитанам удалось вернуть практически всю территорию, уступленную Англии по договорам в Бретиньи и Кале. Не имея возможности по материально-техническим и финансовым причинам провести контрнаступление, англичане все чаще прибегали к иррегулярным боевым действиям, которые от их имени вели вольные отряды гасконцев. Их операции проходили по последовательной географической схеме, которая отражала упадок английского герцогства. Они были сосредоточены в массиве Оверни, который никогда не был под властью англичан, и в провинциях Аквитании, из которых офицеры английского короля постепенно изгонялись с 1369 года. Овернь все еще оставалась естественной крепостью, какой она была, когда племена арвернов противостояли римлянам. Несмотря на относительную бедность, изолированные долины и сложный рельеф местности делали ее идеальным естественным оборонительным сооружением. Расположение Оверни в верховьях всех великих речных долин западной Франции позволяло компаниям совершать рейды в окрестные низины на значительные расстояния от своих баз.

В отвоеванных провинциях главными факторами были политические. Французская реоккупация Керси, Руэрга, Лимузена и Перигора была достигнута в основном за счет заключения союзов с видными местными дворянами и ведущими фигурами в городах. Эти люди рассчитывали занять главенствующее положение в политике своих регионов, что, в общем, и произошло. Но то, что они приобретали в процессе, теряли их местные враги и соперники. Массовое нарушение местных структур власти, которое обычно следовало за восстановлением французской администрации, как правило, создавало слой проигравших, которые обеспечивали необходимую поддержку операциям гасконских компаний на местах. Только в Пуату возникла другая картина, и то потому, что это была единственная провинция Аквитании, которую французы вернули только силой оружия. Ее дворянство и города оставались полностью лояльными принцу до конца; а когда наступил конец, все политическое сообщество приняло новый режим а старые узы солидарности сохранились. Поэтому последствия перемен в Пуату были менее значительными, чем где-либо еще, и компании так и не смогли добиться там значительных успехов.

В начале 1370-х годов главной фигурой среди капитанов, действовавших на юго-западе Франции, был Бертука д'Альбре. Он был одним из немногих независимых капитанов с четким стратегическим видением. Сила его личности позволяла ему навязывать свою волю другим капитанам так, как никто другой не делал со времен Арно де Серволя и Сегена де Бадефоля. Как и многие другие ведущие гасконские рутьеры, Бертука был признанным бастардом благородного отца. Но, несмотря на благородное происхождение и воспитание в в духе рыцарства, он был лишен права на долю в земельном богатстве своей семьи. Бертука был настоящим беспризорником, профессиональным капитаном, живущим на доходы от своей компании. Его положение было очень похоже на положение многих других капитанов в иррегулярной войне, которые были либо внебрачными, либо младшими сыновьями в регионах, где первородство было правилом наследования. Филипп де Мезьер, проницательный наблюдатель привычек своего сословия, уловил их дилемму. Это были люди, которые

После падения английского господства в Керси эта провинция оставалась главным центром операций Бертуки в течение следующих четырех лет. В 1371 году общая численность его компании и компании Бернара де Ла Салля составляла около 160 человек пехоты и около 500 конных пехотинцев — весьма значительные силы по меркам армий XIV века. Известно, что в этот период под их контролем находилось по меньшей мере одиннадцать гарнизонов в Керси, а также важный город Эспальон с мостом через реку Ло в западной части Руэрга. Этот список, конечно, неполный. По мере постепенного отступления англичан из восточных провинций Аквитании рутьеры расширяли диапазон и масштаб своих операций, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту. Свободная федерация гасконских компаний заняла крепости, расположенные по широкой дуге, простирающейся от Тарна на юге до Вьенны на севере. Их методы были классическими методами иррегулярных солдат на протяжении всей Столетней войны. Они разведывали оборону замков и небольших городов, подкупали защитников или внедряли в город своих людей в базарные дни, замаскированными под купцов или крестьян. Они перелезали через неохраняемые участки стен по приставным лестницам в темное время суток или пробирались через ворота, открытые для них изнутри. Они размещали небольшие группы людей в хорошо укрепленных замках на небольшом расстоянии друг от друга. Их гарнизоны имели своих капитанов и действовали более или менее автономно. Но они действовали сообща, разделив регион на районы, которые они делили между собой, и объединяя силы для дальних набегов или для отражения атак армий лейтенантов короля. Они душили торговлю больших торговых городов, охотясь на купцов, требуя выкупы за путешественников и похищали горожан, работавших на виноградниках и огородах у стен. Затем, когда условия становились трудными, они продавали занятые замки, забирали свою прибыль и вновь обосновывались в других местах[237].

14 октября 1371 года, незадолго до рассвета, Бертука д'Альбре и Бернар де Ла Салль захватили Фижак. Фижак был важным рыночным городом на западной границе Керси с мощными стенами, богатым бенедиктинским аббатством и укрепленным мостом через реку Селе. Его процветание измерялось награбленным добром. Непосредственная добыча в виде драгоценностей, посуды и других ценностей оценивалась в 50.000 франков плюс продовольствие на 4.000 флоринов. В память об этом событии Бернар де Ла Салль был возведен в рыцари своим соратником на городской площади (современная площадь Карно). У рутьеров были все основания быть довольными своей работой. Они перенесли в город свою штаб-квартиру, набрали новые банды авантюристов со всей Гаскони и использовали это место как базу для дальних рейдов. Для жителей окрестностей это было катастрофой. Большая часть населения города оставила его завоевателям и временно поселилась в городке на холме в пяти милях от него. Остальная часть северного Керси была разделена на выкупные районы и поделена между капитанами Бертуки. Документы небольшого городка Мартель в северном Керси рассказывают нам о том, что значило жить в этом регионе во время оккупации его рутьерами: дозорные, стоявшие день и ночь на стенах и башнях; постоянные сообщения о кавалькадах, выезжавших из Фижака по две, три или пять сотен человек; предположения о направлении их движения; тревожная переписка между городами региона с просьбой сообщить новости; делегации, отправленные с мешками денег, чтобы выкупить своих друзей из подвалов замков Бертуки; и постоянный страх перед шпионами и предателями в собственных стенах, готовыми впустить банды Бертуки в обмен на долю добычи. В других местах угроза была более спорадической. Но в последующие месяцы конные отряды налетчиков из Фижака проникли глубоко в южную часть Керси. Доходы кафедрального капитула Каора упали до менее чем шестой части от довоенного уровня.

Ответ Франции прекрасно проиллюстрировал бессилие королевских офицеров перед лицом хорошо организованных партизанских операций вдали от основных театров военных действий. Падение Фижака не было неожиданностью. Известно, что это место было уязвимым: город расположенный в низменной долине без профессионального гарнизона, население которого сильно сократилось из-за чумы и военных потерь. Бертука д'Альбре и Бернар де Ла Салль больше года рыскали вокруг стен города, прежде чем наконец взяли его. Тем не менее, офицеры французского короля в регионе не сделали ничего, чтобы спасти или отвоевать это место после его захвата. Вероятно, это было рациональное решение. Для осады города размером с Фижак потребовалась бы большая армия. Ни король, ни его лейтенант в Лангедоке не хотели отвлекать ресурсы от других задач, имеющих большую стратегическую ценность. Они рассматривали ликвидацию гарнизонов рутьеров в бывших английских провинциях как проблему для местных общин, которая должна была финансироваться из местных доходов в дополнение к обычному бремени военного налогообложения. Со своей стороны местные общины обычно предпочитали откупаться рутьеров, что было дешевле и надежнее, чем крупная осада, даже если в результате прибыль налетчиков возрастала и они вынуждены были переселяться в другие места[238].

В случае с Фижаком даже на организацию выкупа ушло более восемнадцати месяцев. В нем участвовали представители как минимум пяти провинций, расположенных в зоне досягаемости из Фижака: Керси, Руэрга, Оверни, Лимузена и Жеводана, и ни одна из них не могла прийти к согласию относительно суммы, которую необходимо выплатить, или ее распределения между плательщиками. Они обратились за помощью к королю, который направил их к герцогу Анжуйскому, который в свою очередь направил их к графу Арманьяку и его сыну. Последовала череда напряженных встреч и по меньшей мере два неудачных договора с компаниями в Фижаке, прежде чем граф Арманьяк в мае 1373 года наконец заключил с ними приемлемое соглашение. Согласно условиям, Бертука д'Альбре и Бернар де Ла Салль должны были вывести войска из Фижака и всех других мест между Ло и Дордонью. Они согласились больше не воевать в этом регионе, кроме как в составе армии под командованием сына или лейтенанта Эдуарда III. За это им должны были заплатить 120.000 франков (около 20.000 фунтов стерлингов). Это была самая большая сумма, когда-либо выплаченная за эвакуацию крепости, более чем в три раза превышающая сумму, выплаченную за освобождение Бриуда или Анс в 1360-х годах, которые сами по себе установили рекорды в свое время. Дополнительные деньги должны были быть выплачены за эвакуацию компаний Бернара де Ла Салля из Лимузена, которая была согласована между ним и представителями Папы примерно в то же время. Еще три месяца ушло на то, чтобы собрать деньги у налогоплательщиков и ростовщиков региона и разобраться с вкладами различных участников. В итоге половина огромного бремени легла на провинцию Руэрг, а другая часть — на соседнюю провинцию Керси. В обоих регионах львиную долю выплачивали города, церковь настаивала на своем статусе, а дворянство — на своей военной службе. Вклад остальной южной Франции был ограничен милостивой помощью в размере 4.000 франков от герцога Анжуйского. И даже эта сумма была уменьшена за счет вознаграждения, выплаченного посреднику, который вел переговоры. 3 августа 1373 года гасконцы наконец-то вышли из ворот Фижака, оставив жителей осматривать руины своего города: 500 домов сгорели или были разрушены до неузнаваемости, обе приходские церкви лежали в руинах, а торговля горожан была уничтожена на целое поколение[239].

Как и большинство подобных договоров, это просто перенесло проблему в другое место. Бернар де Ла Салль повел свои отряды на юг, в Лангедок, как только был заключен договор с Арманьяком. В июле и августе он действовал в окрестностях Безье и Монпелье и вдоль торговых путей средиземноморского побережья, традиционных охотничьих угодий компаний 1360-х годов, в которых Бернар учился своему ремеслу. Что касается Бертуки, то он нанялся в город Каор для участия в жестокой частной войне против непокорного французского дворянина Филиппа де Жана. Осенью 1373 года он попал в руки Филиппа, который продал его герцогу Анжуйскому. Герцог потребовал за него огромный выкуп и держал его в цепях в крепости Рокмор на Роне, пока он не заплатил его. Больше его не видели до начала 1377 года[240].

Провансальский юрист Оноре Боне был не единственным современником, который задавался вопросом, почему простые крестьяне и горожане должны страдать из-за ссор своих государей. Он также был не единственным, кто заметил, что плодами своего труда они дают своим правителям средства для ведения войн. Из этого следовало, что "если с обеих сторон война решена и начата Советами двух королей, солдаты могут брать добычу из королевства по своему усмотрению и свободно вести войну". В глазах современников люди, ответственные за эти действия, были англичанами, хотя, как заметил добрый рыцарь Бонн-Ланс у Фруассара, они были "не англичанами по национальности, а гасконцами, ведущими войну англичан". На самом деле многие из них были даже не гасконцами, а беарнцами или даже бретонцами. Тем не менее, этот ярлык был в значительной степени оправдан. Бертука д'Альбре и Бернар де Ла Салль, как и почти все капитаны рутьеров, действовавших на юго-западе, объявили себя капитанами Эдуарда III, провозгласив свою верность английскому королю на своих знаменах и в договорах. Они нуждались в легитимности, которую эти символы придавали чинимому ими насилию. Законная война в глазах средневековых людей означала войну, какой бы ни была жестокость или невинны жертвы, которая велась под властью суверенного государя. Если капитан-рутьер попадал в плен, его верность могла стать решающим фактором между выкупом в качестве военнопленного, повешением или утоплением как разбойника. Не зря Карл из Артуа, французский дворянин, который вел долгую партизанскую войну против монархии Валуа в низовьях Луары со смешанным отрядом английских и французских солдат, явился к Роберту Ноллису во время кампании 1370 года, чтобы попросить знамя и тунику с гербом короля Англии. Много лет спустя, когда в Париже состоялся суд над лимузенским рутьером Мериго Марше, его защита состояла из ряда инцидентов, призванных доказать, что его войны были санкционированы Джоном Гонтом и королем Ричардом II Английским[241].

Такие утверждения часто были обоснованными, как, впрочем, и в случае с Мериго. Военный статус ведущих гасконских рутьеров был молчаливо, а иногда и открыто признан в Вестминстере и Бордо, что было симптомом все более тесных отношений между английским правительством и компаниями. Небольшое количество гарнизонов рутьеров, которые считались важными для обороны Борделе, субсидировались из доходов герцогства. Известных рутьеров назначали королевскими капитанами в дальних провинциях, как это делал сэр Джон Деверо в Лимузене и Бернар де Ла Салль после него. Они выступали в качестве представителей английского короля в совместных комиссиях, которые обеспечивали соблюдение перемирия и регулярно общались с Советом английского короля в Бордо. Бертука д'Альбре закончил свою карьеру в 1380-х годах в качестве одного из них. Некоторые даже посещали Англию и поддерживали прямые отношения с двором в Вестминстере. В свою очередь, министры английского короля, хотя и не могли контролировать деятельность компаний, пользовались определенным влиянием на многие из них. Активное сотрудничество между офицерами английского короля и вольными компаниями, которое раньше было редкостью, в 1370-х и 1380-х годах стало нормальным и даже необходимым. Английские и гасконские капитаны координировали свои военные предприятия с действиями английских армий в поле. Бертука д'Альбре сражался вместе с сэром Джоном Чандосом в Керси. Бернар де Ла Салль поддерживал операции Джона Гонта в Центральном массиве в конце 1373 года. Компании в Сен-Совере ничего не получали от английского казначейства, и не все из них были англичанами. Но они приняли капитанов, назначенных Эдуардом III, и в 1370 году даже подчинились указаниям короля умерить свои грабежи, когда это ненадолго стало дипломатическим кризисом. Это было, пожалуй, самым серьезным испытанием для гарнизонов, главной целью которых был грабеж. Однако это отнюдь не было редкостью. В 1372 году Бернар де Ла Салль получил приказ от представителей принца в Гаскони покинуть замок Мерль в Нижнем Лимузене, который он захватил у родственника Папы. В конце концов, очень неохотно но он это сделал[242].