Супруга для покойного графа

2. В Обители Благочестия

А рано утром, когда ещё не рассвело, я убедилась в том, что я далеко не такая глупая, как обо мне думали мама и мой старший брат.

Нас с Лэлой грубо подняли с пола. И чуть ли не в лица нам побросали широкие платья из материала больше напоминающего мешковину. Когда мы их натянули прямо на нашу одежду, монахиня, которая стояла к нам спиной, развернулась и посмотрела на нас.

— Вы сейчас надели рясы. Позже вам сошьют и выдадут подрясники, тогда вы избавитесь от своей мирской одежды. — Сурово начала она.

Потом она попросила наклониться Лэлу и одела ей на голову маленькую плоскую и круглую шапочку. Она закрывала девчонке макушку головы от середины лба до затылка.

— Это тафья, — мне монахиня ее одевать не стала, а только вложила в мою руку. — Надевая эту шапочку следите, чтобы она закрывала ровно середину лба.

Потом она развернула большие серые платки. Один передала Лэле, а второй одела на меня. Она показала, как, держа его весу, сложить платок треугольником по диагонали. Накинуть его на верх головы и застегнуть под подбородком специальной булавкой. Не знаю, как я выглядела в широкой рясе шапочке и платке, закрывающим даже тело до самого пояса, но чувствовала я себя монашкой. Окинув нас довольным взглядом и напомнив, что волосы необходимо закрывать полностью, до единой волосинки, она велела следовать за собой.

И повела нас молиться в Храм. Я по дороге чуть несколько раз не упала из-за заплетающегося в ногах подола рясы.

Храм Единого Бога находился в отдельном строении. Это было огромное просторное помещение, где необходимо была все время молитвы стоять или сидеть, опустившись на колени. Я решила все время молитвы провести стоя, но вскоре, почувствовав усталость, опустилась на колени. Тем более пол здесь был чистый, из гладких деревянных досок.

Молитвы поочередно читали монахини. Они обращались к Богу за помощью лично для себя, своих родственников, страны, бедных и обездоленных…

А у меня от долгого сидения на коленях в холодном помещении уже все тело била дрожь. И ноги сковало судорогой, когда нам, наконец, позволили закончить молитву.

Двор монастыря был совсем не современный, без асфальта и без освещения. Где-то на краю сознания у меня мелькнула мысль, что это может быт подстроенный розыгрыш. Но здесь кругом было слишком много навоза и куриного помета. Такими реалистичными розыгрыши никто не делает, по-моему.

Потом нас отвели в полуподвальное помещение с очень низким потолком и, толкнув в плечо, заставили сесть за длинные деревянные столы. И были они какими-то липкими, сальными. И прямо на этот стол бросили по кусочку грубой, до конца не пропекшейся, лепешки и поставили в глиняных чашках ещё теплое молоко. Лепешку я побоялась съесть, ведь от сырого теста заводятся глисты, мама всегда это повторяла. А молоко не было пастеризованный, его, оказывается, даже не кипятили. А если пить парное молоко, то проще простого подхватить какую-нибудь кишечную палочку. Я, вообще, боялась здесь завтракать. Поэтому со стола я поднялась голодной. И никто даже не уговаривал меня поесть.

Наша с Лэлой безмолвная провожатая провела нас на второй этаж и, оставив ждать у низкой деревянной дверцы, сама прошла в помещение.

— Надо было поесть, — проговорила наклонившись ко мне Лэла. И спросила. — Тебе тошнит?

Я покачала головой:

— Лэла, мне в туалет хочется. Не знаешь, где здесь уборная?

— Туалет должен во дворе быть. Но нас туда не пустят.

— Почему? — Почти простонала я.

Я не поняла, неужели так принято издеваться над несчастными грешницами в этом монастыре?

— Настоятельница хочет с нами говорить, — важно ответила Лэла.

— А после того, как мы нужду справим, с нами уже говорить нельзя? Это было бы очень странно.

Лэла только молча смотрела на меня.

— Может, пропуск в туалет сама настоятельница выдает? — Задала я следующий вопрос.

Лэла только хихикнула.

— А, я поняла, — подолжила я играть в угадайки, — думая о недоступном удобстве, мы скорее согласимся на условия проживания в этом месте. Так?

Лэла, закрыв широкую улыбку на лице ладонью, покачала головой.

— Тогда остаётся только одно предположение: это своеобразная пытка.

И Лэла, шумно выдохнув, прошептала:

— Прости нас, Господи. Мы с тобой великие грешницы, Лиса.

Я и сама знала, что я не ангел, но вот звание "великой грешницы" я не заслужила. Наша немая провожатая вышла и, махнув рукой, пригласила нас пройти в комнату. Конечно, мы с Лэлой даже не подумали не соглашаться с немой монахиней и прошли в эту комнату, хотя мне очень сильно, почти нестерпимо, хотелось на воздух.

Комната, в которую я вошла вслед за Лэлой, была очень маленькой и неуютной. Помимо стола, занимающего большую его часть, у стены комнаты, напротив узкого окна, стоял шкаф, заставленный разными книгами.

А возле также заваленного книжками, тетрадями и свитками стола стояла женщина средних лет и пристально смотрела на нас.

Лэла первой поприветствовала местную главу. Я же повторила вслед за ней.

— Чистого вам света.

— И вам чистоты и света, дети мои, — не улыбнувшись в ответ, проговорила настоятельница этой Обители.

Ответив на приветствие, она села и сложив ладони перед собой уставилась на нас. Я пыталась понять, она играет роль хорошего или плохого полицейского. Вроде не кричала и бить не грозилась, но чувствовали мы с Лэлой себя явно неуютно.

— Дети мои, наконец, нарушила она тягостное молчание, — вы грешны. Ваш грех не сможет даже вся океанская вода. Вы можете искренними молитвами и лишениями искупить сотворенное, и так получить шанс на искупление.

Лэла, разрыдавшись, упала на колени. А я подняла руку, как в школе, чтобы задать настоятельнице вопрос?

— Дитя? — Посмотрела настоятельница прямо на меня, сурово сдвинув густые брови.

Я состроила жалостливое выражение лица, которое меня всегда выручало, и рассказала очень вежливо, что мне нужно срочно-срочно посетить дамскую комнату.

— Дамскую комнату? — Удивленно посмотрела на меня настоятельница. А Лэла, всхлипнув в последний раз, пояснила, какая именно комната мне нужна.

И, после этого поступка я сразу начала уважать настоятельницу, она сама проводила меня и Лэлу в местное отхожее место. Находилось оно во дворе и представляло собой деревянную коробку с дверцей, а под ней была уже почти полная яма. Но состояние моего мочевого пузыря было таким, что антисанитария и убойные ароматы меня не смущали.

Когда мы втроем вернулись в кабинет настоятельницы, мы как-то стали уже ближе друг другу. Или мне это только казалось.

Настоятельница не стала больше стыдить нас, а сразу приступила к делу.

— Дети мои, меня можете звать сестрой Даяной или просто настоятельницей. А сейчас назовите себя.

— Алиса, — ответила я на простой вопрос. И, чтобы у нее не возникло сложностей с его произношением, повторила по слогам. — А-ли-са.

— Греховное имя, дитя. Наверняка, отец твой не был благочестив?

Этого я точно не знала. Но в церковь папа при жизни ходил на каждые праздники. Только говорить я этого настоятельнице не стала.

— Сколько же тебе лет, Алиса? — На удивления четко произнесла настоятельница мое имя.

— Восемнадцать. — Я не стала уточнять, что восемнадцать лет и три месяца. Наверно, это не так важно.

— Стара ты уже. Ты не вдова?

— Я, вообще, не была замужем.

Настоятельница недовольно покачала головой. И Лэла, как болванчик, повторила за ней. Настоятельница возмущалась, что мой отец не выдал меня вовремя замуж. Я из-за его пренебрежения отцовским долгом осталась старой девой, а сейчас погрязла в грехах.

Я с трудом смогла выговорить, что мой папа умер, когда я была маленькой.

— Алиса, тебе придется много трудиться, чтоб заслужить себе место в Обители. Замуж тебя уже никто не возьмет. И то, что ты сирота, не оправдывает твоего падения.

Я от возмущения прикусила язык.

— Когда же ты потеряла невинность? — Любого другого человека, задавшего мне подобный вопрос, я послала бы далеко и надолго. Но настоятельница, точно, задавала свои вопросы не из праздного любопытства. И мне было необходимо время, чтобы понять, куда я попала и как мне отсюда выбраться. Поэтому я честно ответила:

— Три месяца назад. — Но уточнять, что это событие произошло в день моего восемнадцатилетия я, опять-таки, не стала.

— Над тобой… надругались? — Последнее слово она почти прошептала.

Я махнула рукой:

— Нет. Я люблю Алекса.

— Но, дитя, как ты можешь не стыдиться этого? Ты же не получила благословление в храме? У тебя со своим Алексом была не любовь, а блуд.

Фантазия у меня всегда не богатой. Мама говорила — это потому, что я не люблю читать. И сейчас разумом понимая, что нужно соврать, придумать какую-нибудь душещипательную историю о моем совращении опытным соседом или ещё кем-нибудь, я просто не могла сложить в голове слова для правдоподобной лжи.

Поэтому, снова махнула рукой, с мыслью — помирать, так с музыкой, рассказала всю правду.

— А как выходить замуж, если я не знаю, подходит ли мне молодой человек? Но я не бросалась на шею первому встречному. Мой парень почти год за мной ухаживал, потом мы месяц встречались, и решили съехаться. Жили вместе около месяца. Вдруг он заявил, что мы друг другу не подходим. Вот я его и бросила. Но потом, конечно, он пришел, долго извинялся. Говорил, что хотел проверить мою реакцию. Алекс даже предложение мне сделал. Только я сказала, что мне нужно подумать…

Лэла слушала меня с раскрытым ртом. Настоятельница разглаживала морщины на своем лбу и потом с трудом выговорила.

— Два месяца жизни во грехе! Алексу, совратившему тебя и тебе, не устоявшей перед искушением, бесконечно гореть в гиене огненной.

Я глубоко и печально выдохнула.

А настоятельница встала, чтоб достать с нижней полки шкафа кувшин. Его она поставила передо мной.

— Опусти в него обе ладони.

Кувшин мне казался пустым, но опустив в него одну ладонь, я почувствовала, что в нем находится желеобразная прохладная жижа. Но она не была отвратительной и даже не ничем не пахла. И я смело погрузила в нее и вторую ладонь.

Настоятельница велела руки вытащить и, придвинув кувшин к себе, стала в него смотреть. Что она хотела в нем увидеть?

— Ты не солгала. Уже два месяца, как ты потеряла чистоту. Но срамных болезней у тебя нет, и семя мужское в тебе не проросло.

Хотелось воскликнуть, что диагностика здесь шикарная, но я промолчала и скромно отошла в сторону, уступая место Лэле.

После макания рук Лэлы, настоятельница сообщила, что опозорена она месяц назад, и ждёт в скором времени искупления, так как ей предстоит в родовых муках искупить свой грех. И то, что Лэла не была ничем больна, было поводом для искренней радости самой девчонки.

У меня уже настойчиво кололо в висках, и от голода подступала тошнота. Но меня и Лэлу, которая ждала ребенка, проводили на скотный двор, где нудно было убрать навоз.

Я столько навоза не видела даже в деревне у бабушки, куда меня в детстве возил гостить папа. Но четырнадцатилетняя Лэла лихо взялась наводить чистоту в первом коровнике. И я пыталась ей подражать, хотя даже нормально держать в руках огромную лопату у меня не получалось.

Я подняла глаза к потолку в безмолвной молитве: " За что, Господи, за что? Только помоги мне выбраться из этого безумия, и я стану самой набожной и доброй..." Пришлось прервать молитву, потому что лопата выскользнула из моих рук.

Я подняла ее с грязного пола и начала работать, повторяя тихим речитативом:

— Хоть бы кома, хоть бы кома. Кома или дурдом! Хоть бы кома, хоть бы кома. Кома или дурдом!