Терзаемый

Честно говоря, я уже начинаю жалеть, что уступил Лили. Я знаю, это то, чего она хотела. То, в чём нуждалась.

Но эта девчонка растрачивала… невыносимо… много… драгоценного… времени.

Я сижу на корточках за корявым мёртвым деревом, из тех, что выглядят так, будто вечность тянутся к небу в беззвучной агонии. Лес — типичный «подземный пейзаж»: вечные сумерки, шорох листьев, звучащий как сожаление, и липкая сырость, пробирающая до самых костей. Веселуха.

Я смещаюсь, и шершавая кора впивается в моё костлявое тело.

— Давай же, Лили, — бормочу себе под нос.

И тут мою грудь полосует раскалённая, рвущая боль. Такая, будто кто-то вогнал мне в грудину пылающий железный прут и провернул. Я опускаю взгляд и вижу, как в тусклом свете злобно поблёскивает безошибочно узнаваемый изгиб лезвия косы, торчащий у меня из рёбер.

— Бег никогда не был твоей сильной стороной, Векслорн, — мурлычет голос у меня за спиной.

О, звёзды над головой. Офиэль.

Мои губы изгибаются в слабой, ядовито-саркастичной улыбке, несмотря на то что меня подмывает просто вывернуться наизнанку.

— Офиэль. Всегда рад. Хотя должен сказать, вступление у тебя несколько… драматичное. Тебе не кажется?

Он пропускает сарказм мимо ушей и продолжает:

— Несанкционированное использование эфирных проходов, вмешательство в линии времени и… не будем забывать, убийство людей.

Он усмехается, низкий, невесёлый звук эхом разносится по безмолвному лесу.

— Пойдём. Всё будет гораздо проще, если ты не станешь сопротивляться.

За его спиной выступают ещё жнецы, бесшумно выходя из тьмы и приближаясь ко мне.

— Ладно-ладно, обойдёмся без твоей группы поддержки, — говорю, стараясь звучать беспечно, хотя они уже схватили меня, и каждая ладонь ощущается как тиски, сжимающие кости. — Я просто… занимался общественно полезным делом. Соседскую помощь оказывал, знаешь ли.

Меня тащат прочь. Коса, вонзённая в грудь, отзывается ударами боли при каждом шаге.

— Общественно полезным делом? — произносит Офиэль, в голосе его сочится неодобрение. — У тебя будет достаточно времени для этого в Чистилище.

И тут всё останавливается.

Лили застывает в дверном проёме, широко распахнув глаза от ужаса. За её спиной мерцает эфирный свет, дрожащий и гаснущий, пока дверь медленно закрывается. Её лицо, минуту назад изрезанное горем, теперь становится маской чистого страха.

Арк-жнецы, которых, будем честны, вряд ли учили ожидать, что из Эфирных Врат внезапно вывалится человек, на мгновение теряются. Первым приходит в себя Офиэль: обычно непроницаемое лицо теперь искажено недоумением.

— Как ты сюда попала, девчонка? — требует он, голос становится резче, с оттенком подозрения.

Лили не отвечает. Она только смотрит: на меня, на массивные фигуры арк-жнецов, держащих меня как пленника, на Офиэля… и снова на меня. По лицу видно, как лихорадочно крутятся шестерёнки в этом маленьком человеческом мозгу.

Офиэль раздражённо фыркает, явно теряя терпение.

— Неважно. Не имеет значения, — он машет двум громилам рядом со мной. — Взять её.

Жнецы по бокам усиливают хватку, и холод вдруг становится чем-то гораздо хуже, чем холодом, чем-то, что ощущается так, будто сейчас меня окончательно сломают. А в следующую секунду они уже хватают и её.

Лили кричит — маленький, отчаянный звук, который почти сразу проглатывает давящая тишина Мрачных Плоскостей.

Багровые Владения вполне оправдывают своё название. Здесь всё оттенка злого, раздражённого красного: от кирпичей этой «очаровательно разваливающейся» камеры до пульсирующих, похожих на жилы переплетений под потолком. Лили словно растворяется на этом фоне, бледнея на глазах.

— Эй! Арк-жнецовская бригада! Обслуживание номера! Я бы хотел поменьше экзистенциального ужаса к моим страданиям, пожалуйста! — кричу я, тряся решётку.

Голос эхом прокатывается по давящему коридору и, разумеется, остаётся без ответа. Прелестно.

Лили кашляет, и этот сухой, дребезжащий звук режет по моим несуществующим нервам. Подземный Мир убивает её, высасывая жизнь из смертного тела.

— Векс… — её голос едва слышен.

Я опускаюсь рядом.

— Полегче, дорогая. Береги силы. Накричишь на меня потом. Ну знаешь… когда мы будем потягивать мохито на залитом солнцем пляже после того, как я, разумеется, вытащу нас отсюда благодаря своему непревзойдённому уму и коварству.

Решётка со скрежетом расходится, прерывая мой, безусловно, гениальный план побега.

В дверном проёме стоит Офиэль, источая самодовольство, как сломанный нимб. Рядом с ним Талия. Её тёмные глаза остаются нечитаемыми.

— Векслорн, — тянет Офиэль голосом, сочащимся притворным сочувствием. — Какая жалость. Но, по правде говоря, винить тебе стоит только себя. И, возможно, свою маленькую… подружку.

Он театральным жестом указывает на Лили.

Я сужаю глаза.

— Она — основная причина, по которой ты оказался в этой каше, — добавляет он.

— К сути, Офиэль. У меня нет вечности слушать твою мелодраматическую чушь.

Он усмехается, издавая жестокий, глухой звук. Затем переводит внимание на Лили, его взгляд тревожный и напряжённый.

— Милая, почему бы тебе не спросить Векслорна, как вы познакомились? Уверен, он расскажет очаровательную историю. Историю о… совпадении.

— О чём он говорит, Векс? — Лили смотрит на меня, нахмурившись.

У меня в животе всё стягивается узлом. Я избегаю её взгляда, уставившись в шершавый пол камеры.

— Он пытается залезть тебе в голову, Лили. Не слушай его.

Улыбка Офиэля становится шире.

— О, думаю, она заслуживает знать. Правда ведь, Векс? Расскажи ей про день вашей встречи. Расскажи ей… про её отца.

Я вздыхаю с сожалением. Я не могу ей солгать. Уже нет.

— Ладно. Он прав, Лили. В день, когда мы познакомились… тебе было восемь. Я пришёл забрать душу твоего отца. Он должен был умереть в тот день.

Её глаза распахиваются. Шок и что-то похожее на предательство расцветает в них одновременно.

— Что?..

— Но потом я увидел тебя, — продолжаю я. — И я… не смог. Я управлял временем. Дал ему ещё несколько лет. Но его срок снова настиг его, Лили. Поэтому я и ушёл. Я не смог смотреть тебе в глаза после этого. И не смог сказать тебе правду.

По её лицу текут слезы, тихие и опустошающие. Она отводит взгляд, устремив его в какую-то далёкую, невидимую точку.

Я тянусь к ней, но рука зависает в воздухе. Лили отшатывается, резко отдёргивая руку, избегая моего прикосновения так, будто я раскалённый уголь. Отказ жалит сильнее любого лезвия.

— Какие трогательные воспоминания. Но долг зовёт, — Офиэль покровительственно прищёлкивает языком.

Он распахивает дверь камеры и протягивает Лили руку, приклеив к лицу тошнотворно сладкую улыбку.

— Пойдём со мной, милая. Я о тебе позабочусь.

Ярость, грубая и неукротимая, захлёстывает меня.

— Не смей, блядь, к ней прикасаться!

Офиэль меня игнорирует, не отрывая взгляда от Лили. После мучительной паузы она всё-таки вкладывает ладонь в его руку. Он выводит её из камеры, и они растворяются в тёмном коридоре.

— Куда ты её тащишь?! — реву я, бросаясь на решётку.

Талия, молчавшая до этого, поворачивается ко мне. В её лице столько жалости, что меня передёргивает.

— В Собор.

— Зачем? — выдыхаю я, сарказм исчез, уступив место настоящему отчаянию. — Почему вы просто не отпустите её?

— Она видела слишком много, Векслорн. Мы не можем рисковать тем, что она принесёт в человеческий мир доказательства нас и нашего мира. Её будут держать там, пока она не погибнет. А потом… — Талия с трудом сглатывает. — Офиэль сотрёт её. Сотрёт из памяти всех, кого она когда-либо знала. Будто её никогда не существовало.

Она разворачивается и уходит, оставив меня одного в холодной, красноватой камере.

Я падаю на колени. Тяжесть провала давит на меня.

Я пытался защитить её. Пытался дать ей больше времени. Но всё, что я сделал, — это привёл её прямо к смерти.

Я подвёл её. Окончательно и бесповоротно.

И мысль о том, как Лили исчезает, как её вычёркивают из самого существования, становится пыткой, которую я не могу даже представить, не то, что выдержать.