Терзаемый

10 лет

Сегодня более длинный день, чем обычно, и я невольно замечаю, что часы на стене класса сломаны. Стрелки совсем не двигаются. Это заставляет меня беспокоиться о папе, которому сегодня нужно идти к врачу, потому что он неважно себя чувствует. Он уже некоторое время сам не свой, и мама, наконец, уговорила его пойти к врачу. Я правда хотела пойти с ними, но мама сказала, что я не могу.

Не понимаю, почему нет. Когда я чувствую себя плохо и мне нужно идти к врачу, я всегда хочу, чтобы мама и папа были рядом. Они оба. Мне становится намного лучше, когда они рядом, так почему я не могу пойти с ними и помочь папе почувствовать себя лучше?

Наконец, звенит звонок на перемену, и я быстро хватаю из сумки обед. Иду к деревянному столу у входа в столовую, за которым, кроме меня, никто никогда не сидит.

Некоторые дети называют его «столом лузеров», и иногда мне хочется, чтобы с ними случилось что-нибудь плохое. Каждый раз, когда они говорят мне что-нибудь обидное, я представляю, как они спотыкаются и падают лицом вниз.

Я сажусь за стол, опускаюсь на потёртый деревянный стул и открываю свой бокс с обедом. Мама всегда готовит мне самый вкусный ланч: сэндвич с ветчиной и сыром, брынзу, грушу и бутылку апельсинового сока. Она обязательно кладёт туда всё, что я люблю.

Улыбаясь про себя, я беру сэндвич, чтобы откусить кусочек, но он вдруг падает на пол, когда кто-то бьёт меня по затылку.

Я оборачиваюсь и вижу Трейси, девочку, которая издевалась надо мной последние несколько лет. Она на два года старше и немного выше, но мы в одном классе. Кажется, её оставили на второй год. Не уверена.

Она постоянно придиралась ко мне.

Однажды на уроке Трейси втёрла свою жвачку мне в волосы. Маме чуть не пришлось их отрезать, но, к счастью, она достала её, не пуская в ход ножницы.

Её младший брат Остин, который также учится в нашем классе, тоже задира. Поэтому я с ним почти не разговариваю. У меня и так задир хватает.

Не сказав ей ни слова, я возвращаюсь к своему обеду.

— Ой, я тебя не заметила, — со смешком произносит Трейси у меня за спиной, заставляя своих подруг смеяться вместе с ней. Я знаю, что она лжёт, потому что никто никогда не садится за этот столик. Я не отвечаю и пытаюсь взять свою грушу, но она выхватывает её у меня из рук.

— Эй, верни, — прошу я, пытаясь её забрать, но Трейси отталкивает меня, отчего я с грохотом падаю со стула. Слёзы наворачиваются на глаза, когда я смотрю на неё, наблюдая, как она ест мою грушу. Во мне нарастает гнев, щёки горят. Я продолжаю смотреть на неё, не говоря ни слова, пока она и её друзья смеются.

Она смотрит на меня сверху вниз со зловещей ухмылкой.

— Передай своей мамочке мою благодарность за обед.

Её подруги тоже смеются, но я молчу. В голове крутятся самые отвратительные мысли.

Подавись.

Как только эта мысль проскакивает у меня, Трейси замирает, лицо краснеет, и она начинает хватать ртом воздух. Мои глаза расширяются, как и у всех девушек, и они начинают паниковать.

Понятно, что она действительно задыхается, но как? Я помню, что она закончила жевать, до того как что-то мне сказать, и больше не откусила ни кусочка. Так как же она подавилась? И чем?

Все остальные девочки суетятся вокруг неё, одна бьёт по спине, а другая бежит за учителем. Я медленно поднимаюсь, но не могу оторвать от неё глаз, не зная, что делать. Она вся красная, как помидор. Разве я виновата, что она задыхается? Я же ничего не сделала. Это она украла мой обед. Похоже, карма существует.

Внезапно она начинает кашлять и хватать ртом воздух, хватаясь за горло. Я выдыхаю, не осознавая, что задержала дыхание, но, когда Трейси убирает руки с шеи, мы все ахаем.

На её горле видны отчётливые красные отметины, похожие на следы пальцев. Словно кто-то физически душил её.

Наконец, к нам подбегает учительница в сопровождении одной из подруг Трейси.

— Что здесь происходит? — спрашивает она, оглядывая нас, но мы все молчим, всё ещё в шоке.

Она подходит к Трейси и осматривает следы на её горле.

— О боже… кто это сделал?

Мы все переглядываемся, не зная, что сказать. Мы действительно не знаем. Сначала мы подумали, что она подавилась грушей, но теперь… не понимаю, что произошло. Я в полном замешательстве.

Затем Трейси начинает рыдать и тычет на меня пальцем:

— Она сделала это.

У меня отвисает челюсть, когда я смотрю на неё.

— Что? Я ничего не делала! Вы все были здесь. Вы всё видели. Я ничего не делала, — торопливо произношу, чувствуя, что моя голова вот-вот взорвётся.

Я смотрю на других девочек, но они ничего не говорят. Не говорят правды. Просто опускают головы.

Мы молча идём к кабинету. Когда подходим к директорской двери, учительница громко стучит, затем сразу открывает, и мы заходим внутрь.

— Извините, что беспокою вас, мистер Хейл, но во время перемены у нас произошёл инцидент, который действительно требует внимания, — говорит она, заставляя мистера Хейла посмотреть на меня.

— Что случилось? — спрашивает он громким, но не сердитым голосом.

— Она душила другую девочку. У той даже остались следы на горле.

Я резко поворачиваюсь и широко раскрытыми глазами смотрю на директора.

— Я этого не делала. Клянусь, это была не я! Она украла мой обед и подавилась грушей, — отчаянно пытаюсь объяснить, но учительница обрывает меня.

— А следы? — спрашивает она.

— Я не знаю, как они там оказались… — слёзы текут по моему лицу, но они мне не верят.

Мне никто никогда не верит.

Не знаю, как заставить их поверить мне. Я всех ненавижу.

Мама была в бешенстве, когда я вернулась домой. Ей позвонили из школы и сказали, что я душила Трейси. Я пыталась сказать, что этого не делала, но она, как и остальные в школе, мне не поверила, и сказала, что меня стоит наказать.

У меня нет телефона, который она могла бы забрать, и я больше не смотрю телевизор, поэтому она отняла у меня единственное, что, как она знала, могло причинить мне боль, — детскую площадку.

Мне не разрешат ходить на площадку в течение двух недель, так что я не смогу видеться с Вексом. Мне действительно нужно было поговорить с ним о том, что случилось, но теперь я не могу.

И, чтобы сделать мой день ещё хуже, врач сказал, что у папы рак. Мама пыталась объяснить, что это такое, но я до сих пор не понимаю, почему они не могут просто дать ему лекарство, чтобы ему стало лучше. Всё, что я знаю, это то, что папа сильно болен и что он может никогда не поправиться.

Я лежу на кровати и читаю книгу о драконах и других мифических существах, когда внезапный громкий стук в окно пугает меня, и я чуть не падаю с кровати.

Медленно подхожу к окну и открываю его, но ничего не вижу.

Однако мой взгляд натыкается на белый цветочек. Он похож на те цветы, которые всегда получает мама, — маргаритки. Я осторожно поднимаю его, держа между крошечными пальчиками, и лёгкая улыбка появляется на моих губах, когда вдыхаю его аромат. Я точно знаю, что Векс оставил его для меня. Даже когда его нет рядом, он знает, как меня подбодрить.

Я не скажу маме. Она всё равно не поверит.

Эти две недели будут длиться целую вечность.

Внезапно меня будит сильный стук в окно. Я медленно сажусь и тру глаза ладонями, сбрасываю с себя розовое одеяло и подхожу к окну. Отодвигаю занавески и, когда выглядываю наружу, на моих губах появляется широкая улыбка.

Векс стоит снаружи, улыбается и слегка машет рукой. Я тихонько взвизгиваю, стараясь не разбудить маму и папу, и на цыпочках выхожу из спальни, направляясь к входной двери так быстро, как только могу.

Тихо отперев дверь, я открываю её и вижу, что Векс уже стоит на крыльце ко мне спиной.

— Векс!

Он быстро поворачивается и смотрит на меня сверху вниз с широкой улыбкой.

— Привет, малышка.

Я едва могу сдержаться — бросаюсь вперёд и обхватываю его за талию своими маленькими ручками. Тихий смешок вырывается из его груди, когда он обнимает меня и крепко сжимает в объятиях.

Я ослабляю хватку и смотрю на него снизу вверх, моя улыбка исчезает, когда вспоминаю, что какое-то время мне нельзя ходить на детскую площадку. Он хмурится, затем опускается на одно колено, чтобы я могла заглянуть ему в глаза.

— Что случилось, Лили?

— Сегодня в школе случилось кое-что плохое, и меня за это наказали, — говорю я, складывая руки на груди. — Это даже не моя вина. Я ничего не сделала. А теперь мне нельзя ходить на площадку в течение двух недель, — сообщаю, надув губы.

Его серебристые глаза смягчаются, когда он заправляет прядь волос мне за ухо.

— Ничего страшного. Две недели — это не так уж и долго.

Улыбка снова появляется на моих губах, и я обвиваю руками его шею, ещё раз обнимая, и он обнимает меня в ответ ещё крепче. Почти выдавливая из меня воздух.

— А теперь будь хорошей девочкой и держись подальше от неприятностей, ладно? — просит он, одаривая меня лучезарной улыбкой, и его острые клыки сверкают в свете фонаря на крыльце.

Быстро кивнув, я поворачиваюсь и направляюсь обратно в дом, на прощание помахав ему рукой.

— Ты мой лучший друг, Векс.

— И ты моя, Лили, — его взгляд смягчается, когда он смотрит на меня, тепло улыбаясь.

Прежде чем вернуться в дом, я оборачиваюсь к нему:

— Всегда хотела спросить тебя о… твоих острых зубах… ты вампир? — мой вопрос вызывает у него низкий смешок.

— Нет, я не вампир.

Он одаривает меня последней улыбкой, я слегка машу рукой и направляюсь внутрь.

— Сладких снов, малышка, — тихо произносит он, когда я закрываю дверь.

Мне нужно вернуться в постель. Я бросаю взгляд на часы, висящие над кухонной стойкой рядом с раковиной.

Я изучала счёт времени на уроках. Длинная стрелка показывает на три, а короткая — на двенадцать. Уже за полночь. Если мама застанет меня здесь, у меня будут большие неприятности.