Терзаемый

Железные врата мерцают, уродливо искажаясь в сером сумраке. За ними дом. Царство Людей. Место, где я отчаянно хочу оказаться… и место, куда не хочу идти совсем.

Векс держит меня, и его обычно прохладные ладони сжимают мои плечи так крепко, что почти больно. Я не могу перестать рыдать. Это жалкий, безудержный поток горя, и я ненавижу себя за это, но слёзы всё текут ручьём.

Адимус и Талия стоят в нескольких шагах позади Векса, молча наблюдая за самым мучительным моментом моей жизни.

— Лили, — шепчет Векс. Голос хриплый, тот самый, который обычно успокаивает меня. Сейчас он ощущается как лезвие, которое медленно прокручивают в животе. — Посмотри на меня.

Я качаю головой и утыкаюсь ещё крепче в его грудь. От него пахнет дождём и чем-то древним, чем-то вечным и бесконечно печальным.

— Не могу.

— Пожалуйста, дорогая.

Он осторожно приподнимает моё лицо, большим пальцем стирая дорожки слёз с щёк. Его глаза, обычно ярко-серебряные, теперь другие. Темнее. Но сквозь мутную пелену слёз это трудно различить.

— Не хочу уходить, — выдавила я. — Пожалуйста, Векс… не заставляй меня.

Он вздыхает, и этот вздох, казалось, несёт в себе тяжесть веков.

— Ты же знаешь, что я должен. Иначе нельзя. Так должно быть.

Он притягивает меня ближе, его объятия удушающе крепки.

— Мне нужно кое в чём признаться, — говорит он почти неслышно.

Моё сердце замирает.

Признаться?

— Помнишь начальную школу? Когда тебя чуть не наказали за то, что ты якобы обидела ту девчонку, Трейси… которая постоянно тебя травила?

Я хмурюсь.

— Да… она подавилась грушей, которую отняла у меня. Все решили, что я её душила. Меня чуть не выгнали.

Он на мгновение закрывает глаза, потом открывает и смотрит так пристально, что меня пробирает.

— Это была не ты, дорогая. Это был я. Я заставил её подавиться той грушей. Ну… мои тени. Она заслужила.

У меня отвисает челюсть.

— Ты… что? Зачем?

— Потому что она сделала тебе больно, — его голос становится ниже, почти рычащим, — а никто не смеет причинять тебе боль.

Я даже не знаю, мне злиться или смеяться. Потому что… какого хрена? Смешок вырывается сам, прежде чем я успеваю остановиться, и Векс тоже улыбается.

Но потом из него вырывается ещё одно признание, будто само рвалось наружу:

— И все те разы, когда ты чувствовала себя одинокой. Когда думала, что я ушёл… я всегда был рядом. Наблюдал. Следил, чтобы никто не причинил тебе вреда. Залечивал твои раны, когда ты падала. Ты не замечала моего присутствия… но я всегда был рядом.

Новая волна слёз льётся по лицу. Он всегда был рядом. Даже когда я этого не знала. Даже когда должен был уйти.

Он поднимает руки, раскрытыми ладонями ко мне. Воздух трещит странной энергией.

Вот оно. Момент, когда он вычёркивает меня из своей жизни… и должен вычеркнуть себя из моей.

— Я всегда буду любить тебя, Лили. В этой жизни и в следующей. Я найду тебя снова. Ты всегда будешь моей, — тихо обещает он, и от этих слов сердце рассыпается на кусочки.

— Я… — начинаю дрожащим голосом. — Я тоже люблю тебя, Векс.

Его глаза расширяются, едва заметная вспышка удивления. А потом, не давая ему что-то сказать, я тянусь и притягиваю его лицо к себе.

Его губы сначала холодные, но почти сразу согреваются и смягчаются под моими. Каждое прикосновение, каждый украдкой пойманный взгляд, каждый общий смех теснятся в голове, отчаянно пытаясь удержаться. Это идеальный поцелуй. Поцелуй, способный разрушить меня и в то же время собрать заново.

Его руки поднимаются, обхватывая мой затылок. Я чувствую всплеск силы, холодные нити, которые вползают в мой разум. Он забирает это. Забирает себя. Забирает нас.

Боль невыносима, обжигающая раскалённой агонией, которая разрывает моё сознание. Образы мерцают и исчезают, лица размываются, голоса замолкают. Он тянет нити, распутывая полотно наших переплетённых жизней. Забирает наши воспоминания.

Я цепляюсь за Векса в отчаянии, когда последние остатки нашего общего существования растворяются в небытии.

Затем — тьма.

Чистая, абсолютная тьма.

Первое, что я чувствую — холод. Не просто озноб, а пронизывающий до костей, холод, проникающий в самую глубину моего тела. Потом я чувствую, как в спину впиваются сосновые иголки, а влажная земля липнет к одежде. Со стоном, я приподнимаюсь, голова идёт кругом. Где я?

Сквозь деревья просачивается солнечный свет, пятнами освещая, казалось, бесконечную лесную гладь. В груди кипит паника. Последнее, что я помню: я шла по полю возле своего дома, собирала маргаритки и смотрела на звёзды. Каким хреном я оказалась здесь?

— Так, Лили, дыши глубже, — бормочу себе, заставляя дрожащие ноги выпрямиться.

Ни телефона, ни ключей, ни малейшего понимания. Только я и целая вечность деревьев. Решив, что лучшее, что можно сделать, это идти куда-то в сторону, которая кажется хотя бы приблизительно востоком, я иду.

Лес ощущается неправильно. Не только из-за дезориентации. В воздухе висит тяжёлая тишина, и нарушает её только хруст моих шагов. Наконец я вижу его: знакомую серую громаду моего дома, выглядывающую из-за деревьев.

Облегчение накрывает так сильно, что я едва не падаю в обморок.

Сердце колотится, пока я вожусь с ручкой, а металл под пальцами кажется чужим и ледяным. Я толкаю дверь и почти заваливаюсь внутрь.

— Лили!

Ханна бросается ко мне, чуть не сбив с ног.

— Где ты была? Боже мой, мы так переживали! Тебя все искали! Мы подали заявление о пропаже три дня назад!

Три дня? Я смотрю на неё, пустым взглядом.

— Я… я не знаю. Не помню. Я просто… была в лесу.

Ханна отстраняется, хмурясь от тревоги.

— В лесу? Лили, ты выглядишь ужасно. И от тебя пахнет землёй и сосной. Я сейчас всем позвоню, скажу, что ты нашлась. Иди в душ, а я приготовлю тебе поесть.

Я безучастно киваю и бреду в свою спальню. Отражение в зеркале в коридоре подтверждает слова Ханны: волосы спутаны, одежда порвана, и вся в грязи. Я выгляжу так, словно меня протащили через ад. Без сомнений, мама устроит мне допрос за то, что произошло.

Скорее всего, снова отправит к психотерапевту. И, если честно, это звучит не так уж плохо.

Я стягиваю с себя грязную одежду, и взгляд невольно цепляется за одну вещь. На кровати, прислонённый к подушкам, сидит плюшевый мишка-жнец.

Я смотрю на него несколько секунд, и по спине ползёт холодок. Пожав плечами, продолжаю снимать липнущую к телу грязь. Уже собираясь в ванную, я замечаю, что на столе раскрыты мои детские дневники.

Нахмурившись, быстро листаю их и вижу: большинство страниц исписаны каракулями. Некоторые фразы полностью зачёркнуты. Странно. Я не помню, чтобы так делала…

Я трясу головой, закрываю дневники и убираю их в верхний ящик стола.

Разберусь с этим позже.

Я вымотана, растеряна и отчаянно нуждаюсь в душе. Схватив полотенце, направляюсь в ванную, решив смыть с себя грязь, запах… и это неприятное чувство, которое сидит где-то глубоко под кожей.