Тренировочный День 13

Глава 10

Глава 10

Ленинская комната спорткомплекса «Заря» в этот вечер была непривычно пустой и тихой. Обычно здесь было шумно, всегда было кому галдеть — вся команда, тренерский штаб, «железновские» фанаты, обязательно заскочит кто-то из своих, заводских болельщиков. А сегодня буквально пять человек.

Маша Волокитина сидела за столом президиума, постукивая пальцами по красной скатерти с золотистой бахромой. Портрет Ленина за её спиной указывал рукой куда-то в сторону окна, словно намекая, что светлое будущее — там, за пределами этой комнаты.

Валя Федосеева заняла собой половину дивана у стены — после душа её волосы ещё не высохли до конца и топорщились в разные стороны. Алёна Маслова сидела рядом, закинув ногу на ногу и покачивая носком кроссовки. Наташа Маркова устроилась чуть в стороне, с блокнотом наготове — очки для важности уже на носу, хотя читать ей было решительно нечего.

— Значит так, — наконец сказала Маша и обвела взглядом присутствующих. — чего я вас всех собрала несмотря на отпуску. Витька из Москвы звонил. Наша Лилька серебро на турнире взяла.

— А я думала, что она золото домой привезет. — говорит Алена Маслова: — это ж Лилька! Удивлена что все московские тренера за нее еще не передрались.

— Бергштейн — всего лишь человек. И краток ее долгий век. Что резонансом по струне. Как вольный ветер по волне. Команде мало серебра, команда очень сильно зла… — говорит Синицына, открывает свой блокнот и строго глядит на Алену: — это я к тому, что даже серебро на международном турнире в одиночном зачете — это серьезное достижение. Особенно с учетом того, что она не тренировалась надлежащим образом.

— Это-то понятно. — тянет Алена: — но все равно я надеялась… в конце концов это же Лилька! Она как будто из ртути вся, сейчас тут, а потом — там! У меня от нее голова постоянно кружится…

— Юлька права, «серебро» Кубка Дружбы Народов в Москве — это круто. — встревает Наташа Маркова: — но я Аленку понимаю, тоже хотелось «золота»…

— «Золото» — это не ваше, а Лилькино. — гудит Валя Федосеева: — лучше поздравьте ее как приедет. Давайте подарок вскладчину купим… что-нибудь хорошее за купоны в заводской спецзакупке.

— А давайте! — встрепенулась Наташа Маркова, открывая блокнот: — правда давайте чего-нибудь ей купим!

— И чего ей покупать, если у нее все есть? — задает резонный вопрос Алена Маслова: — вы у нее дома были вообще? У нее дома склад, а не квартира советской спортсменки. Она мне в прошлый раз джинсы подарила, настоящие «Левайс», американские…

— Значит сувенир. И вообще, ей наверняка что-то нужно…

— Ей нужно порядок дома навести. О! Пошли у нее дома уберемся может? Полы там вымоем и посуду… у кого ключ есть? Маша?

— … и еще один повод есть. — сказала Маша Волокитина: — если вы галдеть прекратите, то мы к нему подойдем как раз.

— А где Сашка? Изьюрева? — вдруг спросила Алёна, оглядываясь.

— Тут я, — тихий голос из угла.

Все повернули головы. Саша Изьюрова сидела на стуле у самого окна, почти сливаясь с бордовой шторой. Как она туда попала и когда — никто не заметил.

— Господи, Изьюрова, ты как привидение, — Алёна приложила руку к груди. — Сердце в пятки ушло.

— Извините, — прошептала Саша и покраснела.

— Ладно, все на месте, — Маша хлопнула ладонью по столу. — Кроме Аньки. Кто-нибудь знает, как она?

— Температура тридцать восемь и семь, — сказала Наташа, заглянув в блокнот. — Я ей звонила перед собранием. Лежит, кашляет, жалуется на жизнь.

— Бедная Анька, — вздохнула Валя.

— Ничего, оклемается. — Маша выпрямилась. — А теперь к делу. У меня новости.

— Давай хорошие новости, — оживилась Алёна. — А то от этих съёмок уже крыша едет. Савельев вчера четыре часа нас в павильоне мариновал, а потом говорит — «свет не тот, расходимся». Я чуть его этим светом не убила. Тоже мне отпуск, я бы лучше дома лежала… и в павильоне холодно, а мы все босиком…

— Новости такие, — Маша выдержала паузу. — Сабина Казиева просит нас скататься в Прагу на товарищеский матч с волейбольным клубом «Олимп».

— Я на товарищеские матчи сейчас очень скептически смотрю. — говорит Алена: — потому как в таблице рейтингов не отражаются, чего корячиться? У нас съемки опять-таки, я к Савельеву уже подходила, подмигивала, роль просила. Глядишь и предложит. Не, я никуда не поеду.

— И правда. — поддерживает ее Наташа Маркова: — а Прага это что еще за деревня? Что за рабская манера называть наши города в честь иностранных столиц? Наверняка дыра какая-нибудь.

— Мы уже в первой лиге! В Мухосранск не поедем! — складывает руки на груди Маслова: — и у меня роль в двух шагах уже! Георгий Александрович на меня знаете, как смотрит!

— Только в первую лигу попала, а уже заговорила как примадонна, Маслова! — прищуривается Маша: — значит не хочешь ехать?

— Чего там делать? — пожимает плечами Алена: — у меня тут роль! Третья жопа слева! Да, маленькая… в смысле роль, а не задница, но какая есть! Я — труженица фронта кино. Знаешь как Ленин говорил? «Из всех искусств для большевиков важнейшим является кино!», вот.

— Товарищеский матч — это хорошо. — подается чуть вперед Валя Федосеева: — а то меня эти съемки порядком утомили… хотя уже привыкла в разорванной рубахе щеголять. Кто меня после этой роли замуж возьмет?

— Кто тебя замуж возьмет — тот от того и помрет. — выдает Синицына.

— А… может это… это же за границу? — раздается робкий голос Саши Изьюревой. Наступает тишина. Девушки переглядываются. Где-то далеко — раздается гудок вечерней смены.

— Не, — говорит Алена Маслова: — не, быть не может. Где заграница и где мы. Вы чего? Просто назвали «Прагой» спорткомплекс… или это город такой. В средней полосе России. Или на Кавказе? Где слово «Прага» означает «Река Терек, бегущая вдаль»…

— За границу. — кивает Маша: — в социалистическую и братскую Чехословакию.

Наступает тишина. Алёна Маслова открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— В Чехословакию? — наконец сказала она.

— В Чехословакию. — повторила Маша.

— В Чехословакию? — уточнила Валя Федосеева.

— В Чехословакию. — вздохнула Маша.

— В… в самую настоящую Чехословакию⁈ — вскинулась с места Наташа Маркова.

— Да! В Чехословакию!

— Куда? — спрашивает Синицына и Маша не выдерживает.

— Чехословакия! — она закатывает глаза: — Чехословакия! Прага! Карлов мост! Пиво! Колбаски! Кнедлики, вашу мамочку так-растак! Швейк, трам-тарарам, бравый солдат! Кафка. Голем пражский, Вацлавская площадь, Собор святого Вита!!! — Она набрала воздуха в грудь. — ЧЕХОСЛОВАКИЯ!!

Тишина.

Маша тяжело дышала, уперев руки в стол. Ленин с портрета за ее спиной смотрел с немым укором, указывая куда-то за окно.

— Ну ты даёшь, Машка… — выдохнула Алёна. — вот у тебя легкие-то. Тебя, наверное, на первом этаже слышно было.

— Это потому, что вы меня достали, курицы. А ты особенно, Маслова, допросишься сейчас у меня… — Маша выпрямилась, одёрнула спортивную куртку. — Всё, вопрос «куда» закрыт. Теперь давайте к делу.

— Подожди-подожди, — Валя подняла руку. — Маш, ты серьёзно? Заграница? Настоящая?

— Нет, Федосеева, я тут распинаюсь про Голема пражского ради шутки. — Маша потёрла переносицу. — Да, настоящая. С визами, выездными делами и всем прочим. Заграница, понимаешь?

— О господи… — Наташа Маркова сняла очки, протёрла их, надела обратно. Потом снова сняла. — О господи…

— Маркова, ты очки сломаешь. И не поминай господа своего всуе, ты же комсомолка.

— Да и чёрт с ними! С очками то есть! — Наташа вскочила. — Маша! Заграница! Мы! Заграница!

— Сядь уже, успокойся.

— Не могу! Я и не думала, что когда-то… товарищеский матч, подумать только! А… валюту можно будет поменять? Надо подарков накупить… и столько всего посмотреть!

Алёна Маслова сидела неподвижно, глядя в одну точку. Губы её шевелились беззвучно.

— Маслова, ты чего? — Валя толкнула её локтем.

— За границу… — прошептала Алёна. — хочу за границу! Там же круто! Из моих знакомых никто за границей и не был, а я — буду! Очуметь! Записывайте меня! Где расписаться⁈ Я еду!

— Минуту назад ты никуда не хотела ехать, госпожа «Третья жопа слева», — напомнила Маша. — и «труженица фронта кино»…

— Это было до того, как… ну это же заграница! Когда еще такой шанс выпадет⁈

— И про Савельева, который на тебя «знаете как смотрит»?

— Савельев подождёт! — Алёна махнула рукой. — У него вокруг там баб крутится… и не смотрит он на меня вовсе, он на Вальку все смотрит… я лучше потом Вальку попрошу чтобы она его уломала. И вообще, такой шанс раз в жизни бывает, а в кино я еще успею…

— Там собор святого Вита… — тихо сказала Саша из своего угла. Все повернулись к ней — и снова удивились, что она всё ещё здесь. — И астрономические часы. Орлой называются. Каждый час фигурки двигаются…

— Изьюрева, ты прямо энциклопедия, — хмыкнула Наташа.

— Я в библиотеке книжку брала… — Саша покраснела и уткнулась взглядом в пол.

— Так, — Маша хлопнула ладонью по столу. — Хватит мечтать. Давайте к проблемам.

— Каким ещё проблемам? — Алёна нахмурилась. — Едем и всё!

— Съёмки, Маслова. Съёмки.

Алёна открыла рот. Закрыла. На её лицо медленно наползло выражение человека, которому только что сообщили, что Деда Мороза не существует.

— Чёрт, — сказала она и наморщила нос: — мы же обещали. Савельев павильон отстроил специально для сцены… подведем всех получается. Всю съемочную группу… а когда выезд? Если через месяц, то успеем отснять все и…

— Через восемь дней выезжаем. Через десять — матч в Праге. А через месяц у нас у самих рейтинговый матч в первой лиге, ты чего забыла? С ТТУ из Ленинграда.

— Черт… — Алёна прикусила ноготь большого пальца, заметалась взглядом по комнате, словно ища выход. — Но можно же как-то… что-то придумать…

— Давайте по порядку, — Маша открыла блокнот. — Валя. У тебя главная роль. Крепостная Варвара. Что осталось?

— Одна сцена, — Валя почесала затылок. — Та самая. С барчуками, которые потом пришли отомстить и меня насиловать. В разорванной исподней рубахе. Что за нездоровая фиксация… обязательно нужно ее на мне рвать. Я уже счет потеряла сколько мы их порвали…

— Штук двадцать точно, — вставила Алёна, — но Георгий Александрович все недоволен, потому что актеры себя скованно ведут. А как им себя вести, если Валька каскадеру сотрясение устроила? Я бы тоже скованно себя вела. Там по лицам видно, что они не о насилии над беззащитной девушкой помышляют, а о том, как бы живыми остаться.

— Мужики нынче хрупкие пошли.

— Да мы знаем, Валь… мы знаем… — вздыхает Алена Маслова: — чего только Серега стоит…

— Ты меня до смерти своим Холодковым попрекать будешь теперь, да⁈

— Ой, заткнитесь обе. — хлопает ладонью по столу Маша: — Маслова, хватит уже про своего Серегу Холодкова! И Маркова, ты вообще седьмой номер на скамейке запасных, сгоняй за газировкой лучше.

— Никакой он не мой… — тихо ворчит себе под нос Маслова, но затыкается. Наташа делает вид, что запирает рот на замок и выбрасывает ключ.

— Это… можно Георгия Александровича уговорить съемки перенести… — тихий голос из угла.

— Сашка! Ты тут сидишь! — поворачивается к ней Алена: — а я про тебя забыла совсем. Не, Савельев на такое не пойдет, он же фанатик своего дела, разве что если мы ему предложим Вальку совсем без одежды отснять, даже без телесного цвета колготок под исподней и без наклеек на титьки… а то он ругался что… — Алена замолкает, открыв рот. Поворачивается к Вале.

— Нет. — говорит та, поднимая руки крестом перед собой: — нет, Маслова. Даже не думай.

— Он же всю дорогу стонет что ты под рубахой не голая! Что нет правды жизни! А если мы ему скажем что…

— Нет!

— Валька! Кто-то должен пострадать за команду!

— Да… я же не Лилька Бергштейн, с ее фигурой! Мне стыдно будет! Нет!

— … Прага, Валь. Заграница. Эти, как его — кнедлики, что бы это такое ни было… но, наверное, вкусно. Колбаски. Чешское темное пиво… что там еще? — Алена ищет взглядом Сашу Изьюреву: — помогай!

— … Карлов Мост? — неуверенно говорит Саша.

— Ты Вальку мостом не соблазнишь. — качает головой Алена: — Валя! Вся команда на тебя смотрит!

— Кончайте балаган. — говорит Маша: — все вместе пойдем к Савельеву и попросим. Вот прямо сейчас.

— А… Ане кто скажет… — тихий голос из угла. Все переглядываются.

— Ну… может она еще поправится… — неуверенно говорит Алена.

— Куда там… она в этом павильоне и простыла. Такая температура… но я к ней зайду. — вздыхает Наташа Маркова: — кто-то же должен пострадать за команду как говорит Маслова.

— Вот пусть тебя и снимают в этой рубахе!

Съёмочный павильон «Мосфильма» был залит мягким светом софитов. В центре — декорация дворянского будуара: кровать с балдахином, свечи в канделябрах, тяжёлые бархатные портьеры. На кровати, небрежно откинувшись на подушки, лежала Мишель Де Лари, звезда французского кино.

Она была обнажена до пояса, ниже пояса ее прикрывали складки шелковой простыни. Звезда лежала, подперев голову рукой, и скучала, поглядывая на большие часы, установленые в павильоне для отсчета времени съемок. Осветители, операторы, ассистенты — все занимались своими делами. Обычный съемочный день.

Рядом с Мишель, в расстёгнутом гусарском мундире, полулежал Андрей Викторович Холмогоров, народный артист СССР, заслуженный артист Архангельской области и лауреат государственной премии имени Ленина. Лауреат старательно смотрел в потолок. Иногда — на канделябр. Иногда — на портьеру. Куда угодно, только не на Мишель и не на ее босую грудь, которая дерзко торчала маленькими темными сосками в стороны.

Они ждали команды «Мотор!».

Команды пока не было.

Георгий Александрович Савельев стоял в стороне от камеры и разговаривал с главным оператором Семёнычем. Судя по лицу режиссёра — разговор был не из приятных.

— Значит, парит? — спросил Савельев убитым голосом.

— Парит, Георгий Александрович, — кивнул Семёныч. — Я с утра в третьем павильоне был. Вода тёплая, воздух холодный. Физика. Пар столбом. Снимать никак не возможно, пар преломляет свет, сами понимаете.

— И что делать?

— Ничего. Летом снимать. На натуре. Настоящая река, настоящее солнце…

Савельев схватился за голову.

— Правда жизни… — простонал он. — Я хочу правду жизни! А мне подсовывают парящую воду и хромакей! Где подлинность⁈ Где искусство⁈

— В июне, Георгий Александрович. На натуре.

— Жорж! — донеслось с кровати. Мишель приподнялась на локте. Грудь качнулась. Костя Лавров издал сдавленный звук и уставился в потолок с удвоенной силой. — Мы долго будем лежать? У Андрэ судорога скоро начнётся, la pauvre chose a peur d’être touché… (боится прикоснуться, бедненький…(фр))

— Une minute, Michelle! (Одну минуту, Мишель!(фр)) — Савельев махнул рукой. — Семёныч, значит так — сцену с крестьянками переносим на лето. Официально.

— Записал.

— Георгий Александрович! — Людочка подбежала к режиссёру, старательно не глядя в сторону кровати с полуобнаженной Мишель, которой казалось одной было комфортно на площадке. — К вам посетители!

— Какие ещё посетители⁈ Я работаю!

— Из этой вашей волейбольной команды. Федосеева и Волокитина. Говорят — срочно.

Савельев поморщился. Потом в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Федосеева? Валентина? Наша крепостная Варвара?

— Она самая.

— Зови.

Дверь павильона открылась. Первой вошла Маша Волокитина — невысокая, крепко сбитая, с цепким взглядом капитана. За ней — Валя Федосеева и Алена Маслова.

Валя сделала три шага и остановилась как вкопанная.

Прямо перед ней, в круге софитов, на кровати с балдахином лежала голая по пояс женщина. Красивая. Французская. Совершенно не смущённая этим фактом.

— О! — сказала Мишель, заметив вошедших. Она помахала рукой с кровати. — Mes joueuses de volley-ball préférées! Bienvenue! Et où est Lilya? (Мои любимые волейболистки! Добро пожаловать! А где Лиля?(фр))

— Стоп, — сказал Савельев. — съемочная группа — перерыв пять минут. Накиньте что-нибудь на нашу француженку… чтобы не замерзла…

— Перерыв, — выдохнул Андрей Викторович Холмогоров, лауреат Ленина и сел, отвернувшись от Мишель. Устало потер лицо.

Мишель потянулась — медленно, по-кошачьи — и села на кровати. Прикрываться она по-прежнему не собиралась. Взяла со столика сигарету, закурила. Кто-то из съемочной группы предложил ей накинуть на плечи плед, но она отрицательно помотала головой, мол не холодно.

— Георгий Александрович, — начала Маша, — нам нужно поговорить.

— О чём же?

— О съёмках. Нам нужно их перенести. Команду пригласили на товарищеский матч. В Прагу. Через восемь дней выезд.

— В Прагу? Чехословакия?

— Она самая.

Савельев помолчал. Посмотрел на Валю — та по-прежнему изучала потолок. Посмотрел на Мишель — та курила, совершенно расслабленная.

И тут в его глазах зажёгся огонёк.

— Любопытно, — сказал он. — Очень любопытно. Знаете, я как раз собирался переносить сцену с крестьянками на лето. Пруд парит, снимать невозможно.

— То есть вы согласны? — Маша приподняла бровь.

— Не так быстро. — Савельев поднял палец. — У меня есть условия.

— Какие?

Савельев подошёл к Вале. Та наконец опустила взгляд с потолка — и тут же пожалела об этом, потому что в поле зрения снова попала Мишель, которая курила, пуская кольца дыма в потолок.

— Валентина, — сказал Савельев проникновенно, — ваша сцена. С барчуками. Мне нужна правда жизни.

— Я знаю, — выдавила Валя. — Вы хотите, чтобы я снималась без… без…

— Без условностей! — подхватил Савельев. — Без этих ваших наклеек и телесного белья! Это же девятнадцатый век! Крепостная крестьянка! Какое телесное белье? Все же поймут!

— Но…

— Валентина! — Савельев развернулся и указал на Мишель. — Посмотрите на неё! Вот — профессионал! Человек из Франции приехал! Из самого Парижа! И что? Стесняется? Прикрывается? Требует закрытую площадку⁈

Мишель выпустила струйку дыма и помахала рукой.

— Bonjour, — сказала она Вале. — Не переживай, chérie. Первый раз всегда страшно. Потом… tu t’y habitueras, привыкнешь…

— Вот! — Савельев воздел руки. — Слышите⁈ Привыкаешь! Это искусство, Валентина! Высокое искусство! Мишель понимает! Почему вы не понимаете⁈

Валя открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Мишель — та сидела на кровати, курила, и выглядела так, словно быть голой перед двадцатью людьми было для неё совершенно естественно.

— Она… француженка, — сказала Валя наконец.

— И что⁈

— У них там… по-другому.

— Что — по-другому⁈

— Всё, — сказала Валя и сложила руки на груди: — нипочем я голой сниматься не буду!

— Как мы назад приедем — так она и снимется. — сказала Алена.