Тренировочный День 13

Глава 9

Глава 9

Бутылка «Бордо» была уже наполовину пуста. Катя сидела за кухонным столом, уронив голову на руки, и смотрела на тёмное окно. За стеклом моросил дождь — мелкий, занудный, типично ивановский. Капли стекали по стеклу кривыми дорожками, и в их отражении лампочка под потолком расплывалась жёлтым пятном.

На столе — пепельница из чешского хрусталя, полная окурков. Рядом — початая пачка «Мальборо», сигареты вынуты, чтобы потом переместиться в пачку из-под «Явы». Маскировка. Всё в её жизни теперь — маскировка.

Катя налила себе ещё вина. Рука чуть дрогнула, и несколько капель упали на белоснежную скатерть. Она смотрела, как красное расползается по ткани — медленно, неотвратимо. Не стала вытирать.

Какая разница.

В коридоре щёлкнул замок. Катя не пошевелилась — она знала этот звук. Единственный человек, у которого был ключ.

— Кать? — голос Нины из прихожей. — Ты живая? Третий день уже…

Шаги. Скрип половиц. Нина появилась в дверях кухни — в мокром плаще, с зонтом в руке, с выражением лица, которое Катя помнила ещё со времён учебы в ДЮСШ. «Ну и что ты опять натворила».

— О господи, — сказала Нина, оглядывая кухню. — Рокотова, ты серьёзно? Кать…

— Кривотяпкина, — поправила Катя, не поднимая головы. — Меня зовут Дуся Кривотяпкина. Евдокия Фёдоровна. Из деревни под Архангельском. Чесальщица третьего разряда. Третьего? Или какого? В Архангельске холодно.

— Ага. Чесальщица. С французским вином и хрустальной пепельницей. — Нина прошла к столу, взяла бутылку, посмотрела на этикетку. Покачала головой. — Ты хоть понимаешь, сколько это стоит? Это же твои последние запасы.

— И что?

— И то. — Нина села напротив, сняла мокрый плащ, бросила на спинку стула. — Кать, хватит. Сколько можно? Возьми себя в руки, не первый раз же…

— Иди к черту, Нинка. — отвечает Катя, подперев подбородок ладонью: — имею право. Команда наша мимо турнирной таблицы пролетела как фанера над Парижем… фьююю! — она показала, как именно пролетела: — мне теперь год шанса ждать. Шанса! Чтобы на площадку первой лиги выйти! Смешно… — она подняла бокал, посмотрела на свет кухонной лампы через него и отпила глоток вина.

— Тебе завтра на тренировку. — предупредила ее Нина.

— Какую тренировку, Нин? — Катя подняла голову. Глаза у неё были красные — то ли от вина, то ли от чего-то ещё. — Какую, к чёрту, тренировку? С кем? Зачем? С этими… я даже слов не могу найти…

— Это твоя команда.

— Это не команда. Это кружок кройки и шитья, который иногда выходит на площадку. — Катя потянулась за сигаретой, прикурила. Выдохнула дым в потолок. — Ты видела, как они сегодня играли? Видела?

— Видела.

— И?

Нина помолчала.

— Плохо играли, — признала она наконец.

— Плохо⁈ — Катя хрипло рассмеялась. — Нин, я в десять лет лучше играла. В десять! Когда мы с тобой на пустыре мяч набивали, помнишь? Мы были лучше, чем они сейчас. А им — по двадцать.

— Кать…

— Знаешь, что самое страшное? — Катя затянулась, прищурилась сквозь дым. — Им плевать. Понимаешь? Им вообще плевать. Они отбыли свои два часа и разбежались. Ни одна не осталась отработать подачу. Ни одна! А я… — она замолчала, уставившись в окно.

— А ты? — тихо спросила Нина.

— А я торчу в этой дыре и делаю вид, что я — Дуся Кривотяпкина. Деревенская дурочка, которая случайно научилась играть в волейбол. — Катя повернулась к Нине. — Ты знаешь, каково это? Каждый день притворяться хуже, чем ты есть? Нарочно мазать? Нарочно падать? Играть вполсилы, чтобы никто не заподозрил?

— Знаю, — сказала Нина ровным голосом. — Я каждый день на это смотрю.

Они помолчали. Дождь за окном усилился, забарабанил по жестяному карнизу.

— Налей мне тоже, — сказала Нина наконец.

Катя удивлённо подняла бровь, но молча достала из шкафа второй бокал. Тоже чешский, тонкий, на высокой ножке. Налила вина.

— Прозит, — сказала Нина, поднимая бокал.

— Прозит.

Они выпили. Нина поставила бокал, покрутила его в пальцах.

— Кать, я не просто так пришла.

— Догадываюсь.

— У нас ещё есть шанс.

Катя фыркнула:

— Шанс? Какой шанс, Нин? «Текстильщик» в этом сезоне даже из области не выйдет. Ты сама это знаешь. Мы проиграли «Стальным Птицам» — а ведь они тоже только в этом году вышли в первую лигу. Теперь что? Ждать следующего сезона?

— Ничего не поделаешь… — разводит руками Нина.

— Год, Нина. Целый год. — Катя покачала головой. — Ещё год в этой дыре. Ещё год притворяться. Ещё год играть с этими… — она не договорила, махнула рукой.

— Год — это не так долго.

— Для тебя — может быть. А для меня… — Катя замолчала, глядя на свои руки. Руки волейболистки — сильные, с мозолями на ладонях. — Я чувствую, как теряю форму, Нин. Каждый день. Когда играешь вполсилы — ты не тренируешься, ты деградируешь. Ты же это понимаешь, Нин.

Нина открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут в коридоре зазвонил телефон. Резко, пронзительно — в тишине квартиры звук показался оглушительным.

Катя и Нина переглянулись.

— Кто это может быть? — спросила Нина. — Поздно уже.

— Понятия не имею. — Катя нахмурилась. — Мне вообще никто не звонит. Кроме тебя.

Телефон продолжал звонить — настойчиво, требовательно.

— Может, не брать? — предложила Нина.

Катя помедлила. Потом встала, чуть покачнувшись — вино давало о себе знать. Вышла в коридор.

Телефон стоял на тумбочке у зеркала — старый, чёрный, с дисковым номеронабирателем. Катя сняла трубку.

— Алло?

— Алло! Привет! — в трубке зазвучал весёлый, звонкий голос. — Это Дуся? Дуся Кривотяпкина? Которая «девятка» из «Текстильщика»?

Катя напряглась. Голос был незнакомый — молодой, девчоночий, с какими-то странными интонациями. Слишком радостный для позднего звонка.

— Кто это? — спросила она осторожно.

— Это Лиля! Лиля Бергштейн! Мы с тобой играли, помнишь? Ну, когда ваш «Текстильщик» против наших «Стальных Птиц»? Ты ещё мне так классно мяч отбила, прямо вот бам — и я думала всё, а потом — вжух! И бац! Я тогда ещё подумала, ничего себе какая девочка, надо запомнить!

Катя прикрыла трубку рукой и повернулась к Нине, которая вышла в коридор вместе с открытой бутылкой «Бордо» в одной руке и бокалом в другой. Встала, прислонившись к дверному косяку, налила себе еще.

— Какая-то Лиля Бергштейн, — одними губами произнесла она. — Из «Стальных Птиц».

Нина нахмурилась:

— Либеро? Мелкая такая? С короткими светлыми волосами и у которой пружинка в одном месте?

— Алло? Алло! — продолжал щебетать голос в трубке. — Ты там? Не бросай трубку! У меня очень важное дело! Очень-очень!

Катя убрала руку от трубки:

— Слушаю.

— Короче, тут такое дело! — голос в трубке, казалось, подпрыгивал от возбуждения. — Нам нужны игроки! В Прагу ехать! Ну, в Чехословакию, знаешь? Там Карлов мост и колбаски! Темное чешское пиво! Ты пиво пьешь вообще? Даже если не пьешь — у них там сливовица есть, колбаски чешские, кнедлики и много всего! Уж колбаски то ты ешь! Они, конечно, жирноваты будут, но зато такие вкусные!

Катя замерла. Ей показалось, что она ослышалась.

— Чего? — переспросила она. — Какие к черту колбаски?

— Чешские! — пояснил голос в трубке: — Дуся, ты вообще за нитью разговора не следишь! А меня Витька еще попрекает «не перепрыгивай с тему на тему», а ты даже про колбаски не поняла. Слушай, колбаски это… ну такие мясные палочки, подвешиваются и коптятся, а то что в универмаге продается — это не имеет право называться колбасками! Nein! Auf keinen Fall!

— Погоди. — сказала Катя и вытянула руку вперед, так, словно ее собеседница могла ее видеть. Нина нахмурилась, вопросительно глядя на нее.

— Тпру! Не гони лошадей, девочка, — Катя оперлась рукой о стену: — я сейчас слегка не в форме, так что давай медленно и по одному невероятному факту за раз. Колбасу в универмаге не покупать. Окей, поняла. О! — она проморгалась и посмотрела на себя в зеркало: — а я тебя вспомнила! Ты вредная мелкая в красной майке с номером «три»!

— Это я! Ты меня по всей площадке гоняла!

— Терпеть тебя не могу. — говорит Катя: — убила бы. Вот своими собственными руками бы и задушила. Из-за тебя мы с турнира вылетели! Из-за тебя и этой занозы Железновой! — в телефоне слышится возня и голос издалека — «Эй! Почему всегда я виновата⁈ Опять⁈»

— Ты вообще знаешь, сколько у меня на этот матч было поставлено, девочка из Колокамска? — говорит Катя. Нина делает страшные глаза и пытается отобрать у нее трубку, но Катя отмахивается.

— Сколько? — спрашивает голос в трубке: — так это правда, что есть подпольный тотализатор⁈ Ура! Я тоже хочу поставить! А где это ставится? Слушай, надеюсь ты ничего такого не поставила… ой! Неужели… неужели ты поставила себя⁈

— … — Катя моргает, отрывает трубку от уха и смотрит на нее. Протягивает руку, забирает у Нины открытую бутылку с вином и делает внушительный глоток. Снова прикладывает трубку к уху.

— … рабство в нашей стране запрещено! Давай Витька тебе поможет, мы с ним против рабства, ну разве что сексуального и только добровольно и со стоп-словом и… ай! Аринка, ты чего дерешься! Сейчас как дам тебе! — из трубки доносятся звуки возни. Катя поднимает бровь, отхлебывает из бутылки еще глоток.

— Вешай трубку. — говорит ей Нина.

— Ну уж нет. — говорит Катя: — я такого цирка еще ни слышала… дай послушать.

— Мы тебе поможем! — заявляет голос в трубке, и Катя давится вином, кашляет, согнувшись пополам. Нина, рукой свободной от бокала — стучит ей по спине.

— В чем это вы мне поможете? — спрашивает Катя, наконец откашлявшись и благодарно кивнув Нине: — результаты матча перепишете? Приедете и сдадитесь всей командой? Железнову на дыбу вздернете? Тоже мне, «гений поколения»…

— Эй! Я не виновата, что про меня в журнале так написали! А ты, Кривотяпкина… — в трубке снова возня.

— Дайте-ка сюда… — мужской голос. Катя поднимает бровь и отхлебывает из бутылки, чувствуя, что настроение у нее неожиданно поднимается.

— Евдокия? Это Виктор Полищук, я тренер команды «Стальные Птицы», мы встречались на матче в Иваново. — представляется новый собеседник. Первый порыв Кати сказать что-то грубое, но в голосе звучит что-то такое, что она прикусывает себе язык.

— Очень приятно. — говорит она и стоящая рядом Нина удивленно округляет глаза. Потом — понимающе кивает и улыбается ехидной улыбкой. Катя закатывает глаза в ответ на ее улыбку, Нинка дура, ей бы все списать на «услышала мужика Катька и потекла», но не в этом дело! Вовсе не в этом!

— Извините за… Лилю с Ариной. Они порой могут быть излишне эмоциональны. — говорит приятный мужской баритон в трубке.

— Порой? — Катя прислоняется к стене и ставит бутылку с вином на полку у зеркала, наматывает шнур от телефона на палец: — то есть иногда они бывают нормальными?

— Иногда бывают. — вздыхает баритон: — но очень редко. Впрочем, давайте вернемся к существу вопроса.

— К чешским колбаскам?

— Каким еще… о господи… — баритон замолкает на пару секунд. В тишине на том конец связи слышно пыхтение и тихое: — «сдаюсь! Лилька! Сдаюсь уже! Отпусти!».

Катя накручивает провод на палец, чувствуя, как по лицу расползается улыбка.

— В общем так. — наконец находит себя баритон: — Лиля права в одном — надо ехать в Прагу. Предложение от Сабины Казиевой, представить «Крылья Советов» в товарищеском матче против чешского «Олимпа», команды из Праги. Москва и Прага — города-побратимы. Предложение поступили неожиданно и отказаться от него мы не имеем права, потому что… ну имеются обстоятельства…

— Сабина нам Аринку отдала, теперь Машка и Витька ей должны! — кричат в трубку.

— А говорите рабовладение запретили… — хмыкает Катя и распутывает телефонный шнур с пальца, тянется за бутылкой: — я-то тут при чем?

— Вы нам нужны. У нас категорически не хватает игроков, а вы играете на очень высоком уровне, Евдокия и…

— Ты супер! Играешь как богиня! Я в тебя влюбилась даже немного и…

— Заткнись, Бергштейн! Замолчи! Нельзя так другой девушке говорить!

— … и я предлагаю вам поехать с нами. Это товарищеский матч, так что никто никуда не переходит и свою команду вы не бросаете. Приятная поездка за границу под эгидой «Крыльев Советов». Себя покажете и на других посмотрите.

Катя ставит бутылку на полку и смотрит на Нину. Та делает большие глаза и отрицательно мотает головой, убирает бокал и скрещивает руки перед собой, мол ни в коем случае.

— Погодите. — говорит она: — а когда ехать нужно?

— Через восемь дней. Матч через десять. Все в темпе вальса… я понимаю, что многого прошу, но нас самих в такие условия поставили. — убеждает баритон в трубке.

— Это невозможно. — Катя с сожалением качает головой, вспоминая: — выездное дело нужно заранее формировать и…

— Министерство обещало продавить все. Выездное дело, визы, согласования, проверки — все. Нужно только ваше согласие.

— Мое согласие? — Катя смотрит на полупустую бутылку вина у себя в руке. Смотрит на Нину. Та снова отрицательно мотает головой и поднимает скрещенные руки. Артикулирует губами «НЕТ!».

— Считайте, что оно у вас есть. — говорит Катя. Нина закатывает глаза и бьет себя по лбу ладонью.

— Отлично! — баритон в трубке веселеет: — тогда держимся на связи! Завтра с утра нам нужно будет подать списки, а вам — выехать в Москву с документами. Я очень рад, что вы с нами.

— А уж как я рада… — ворчит Катя.

— Дуся! Дульсинея! О! Я буду звать тебя Дульсинея Тобосская! — звучит в трубке голос неугомонной Бергштейн.

— Только попробуй. — серьезно предупреждает ее Катя: — волосы выдерну.

Она вешает трубку и поворачивается к Нине.

— Ты с ума сошла? — прямо спрашивает ее та: — жить надоело? Ходить на свободе надоело? Так охота начать варежки шить за Полярным Кругом? Ты вообще соображаешь в каком положении ты находишься, Кривотяпкина-Рокотова⁈ Ты вообще на этом свете живешь по доверенности!

— Да погоди ты… — морщится Катя, подхватывая бутылку: — я все продумала. Мы же с тобой вместе смотрели у твоего знакомого что у Кривотяпкиной нет приводов в милицию и судимостей… как она сумела вообще без приводов с таким-то поведением… в любом случае записей по запросу нет. Паспорт я поменяла, теперь там моя фотография. Какие документы могут доказать, что я — не она? Свидетельство о рождении? Аттестат? Ни там, ни там фото нету. Единственное что может быть — это ее знакомые и родные, те что ее лично знают. Она интернатская, по аттестату видно… может и нет у нее родных. Но не это главное тут…

— Когда ты за границу едешь — тебя как рентгеном просвечивают! Ты чего, из-за своей любви к лучшей жизни собралась все нам похерить⁈

— Нинка! Я все продумала! Это шанс. Шанс на полную легализацию, дура ты такая! Ты что не понимаешь⁈ Нет? Так я тебе объясню, — Катя проходит обратно на кухню и Нина следует за ней. На кухне Катя ставит бутылку на стол, достает сигарету и прикуривает ее от зажигалки, развеивает рукой дым перед лицом и садится. Наклоняется вперед, глядя на Нину, которая заняла стул напротив.

— Смотри. — говорит она: — ты права, при выезде все проверяют и характеристики собирают, опрашивают по месту работы и учебы и так далее. Но мы с тобой рано или поздно все равно к этому и стремились и однажды все эти проверки придется пройти. Но! — она поднимает палец: — сейчас есть шанс. Когда вот так стремительно нужно выездное дело сформировать и сверху надавят — то и проверять толком не будут, шмякнут печать и все. И самое главное… на выезде у всех пальчики откатают. Понимаешь?

— Ну и что… что ты этим…

— С этого момента в официальной базе данных МВД гражданка Кривотяпкина будет обозначена двумя документами — паспортом СССР, с моей фото. Загранпаспортом, на которое опять-таки меня сфотают. И… отпечатками пальцев в выездном деле — моими отпечатками пальцев. — Катя откидывается на спинку стула: — это идеальный момент, лучше не будет! С этого момента я совершенно по всем официальным документам буду Кривотяпкина и выдать меня могут только знакомые оригинальной Кривотяпкиной…

— А если…

— И наконец сразу после поездки я — меняю имя и фамилию! Всем все понятно, Кривотяпкина — идиотская фамилия, никто не удивится если я ее поменяю и постараюсь забыть. Стану… ну там Короткова Дарья. И все! Даже знакомые Кривотяпкиной никогда не услышат знакомую фамилию по телевизору или не прочтут в газетах! Это настоящая легализация, Нинка, пойми…

— …

— Ну, за будущее, Нинка! За Дарью Короткову! И за Прагу… давненько я за границей не была… — Катя поднимает бокал: — добьем последнюю бутылку моего «Бордо»!