Тренировочный День 13

Глава 19

Глава 19

Ранним утром в Праге было прохладно. Прохладно и тихо. По узким улочкам, по каменной мостовой тянулась странная процессия, состоящая из девушек в красно-белых спортивных куртках.

— Не спи, замерзнешь! — Маша Волокитина толкает в плечо Лилю Бергштейн, которая уютно расположилась на необъятной и теплой спине у Вали Федосеевой и уже кажется, начала похрапывать, пуская пузыри изо рта: — рота, подъем! Открывай глаза, Спящая Красотка!

— Не, бесполезно. — отзывается Валя: — если Лилька так вырубается, то ее из пушки не разбудишь…

— Он на меня точно запал, девчонки! — встревает в разговор Алена Маслова: — ну тот, высокий и кучерявый парень с гитарой!

— Он же с девушкой был. — отзывается идущая рядом Зульфия Рахимова и зевает во весь рот, спохватывается и прикрывает рот ладонью, оглядывается по сторонам.

— Это была его сестра! То ё муй братранес — он так сказал!

— Братранес? Интересно что это значит… — говорит Надя Воронова и поворачивается к Юле Синицыной: — Юлька! А ты как думаешь, что значит братранес?

— Значит брат принес ранец. — не моргнув глазом отвечает Юля: — не разочаровывай меня Надя-Ворона, ты не такая как они. Не начинай разговор о половых драмах Масловой, этот колодец не имеет ни дна, ни стен и упавшие туда не увидят дневного света во веки веков. С этого все начинается, ты начинаешь обсуждать с кем Маслова обжималась и все… пропал человек.

— Братанес — значит сестра! Вот! Значит он на меня запал! — торжествующе говорит Маслова, но быстро скисает и тоже зевает, вслед за Зульфией.

— Стоп! — Маша поднимает руку, сжатую в кулак, и процессия останавливается. Девушки вопросительно смотрят на капитана.

— Значит так. — говорит она: — за углом гостиница. Пройти через центральный вход не вариант, да он, наверное, и закрыт еще… рано же. У нас в Колокамске гостиницы только с восьми утра открываются.

— Не, если экстренное заселение, то можно в любое время. — говорит Маслова: — если командировка там…

— То стучаться надо и дежурного по гостинице будить. А тут — заграница! — Маша поднимает палец: — думать надо! Международный… ик! Скандал! — она икает и прикрывает рот рукой.

— Пиво тут хорошее. — невпопад говорит Гульнара Каримова и все кивают. Переглядываются.

— И эти хрустящие трудочки, обжаренные с корицей! — подхватывает Зульфия Рахимова: — лучшая ночь в моей жизни!

— Ну прямо лучшая. — хмыкает Гульнара Каримова: — если и впрямь лучшая, то у вас с Тимуром все не так уж и хорошо по ночам…

— Гуля! Не сплю я с Тимуром! Сплетни это все! — зажмуривается Зульфия.

— Тимур — это тренер мужской сборной республики, — доверительно наклоняется Надя Воронова к плечу Юли Синицыной. Та вздыхает.

— Вот, я же говорила. Начала обсуждать Маслову и скатилась до сплетен. Удивительно как все сплетни крутятся вокруг межличностных отношений и половых драм. Хотя тут все просто… — пожимает плечами Синицына.

— Где все просто? — удивляется Надя Воронова: — ничего простого нет! Это все сложно! Интрига, Синицына, интрига! Ты чего⁈ Тимур — женатый на Оксанке, которая в конторе приборостроительного работает, ну конопатая такая, у них даже ребенок есть! А за нашей Зулей сразу трое ухлестывают, один даже офицер РВСН! Видишь, как все закручено?

— Сложно — это когда гипотеза Пуанкаре или теорема Ферми, а у вас просто блядство и потакание низменным склонностям организма. — снисходительно машет рукой Синицына: — чего уж тут сложного?

— Вот как? И как бы ты проблему решила? Да отношения между мужчиной и женщиной в тысячу раз более сложные чем любая математическая проблема и вся ваша квантовая физика! — не выдерживает Надя Воронова.

— У этих двоих еще остались силы чтобы спорить. — вяло замечает Арина Железнова и зевает, прикрываясь ладонью: — пошли уже в гостиницу, а то я скоро прямо тут усну… везет Лильке, она на спине у Вальки спит… ей там тепло, наверное. Валь, а Валь?

— Больше места нету, я не автобус. — откликается Валя и Арина корчит жалостливую рожицу.

— … сама жизнь опровергает тебя, Надя-Ворона. Математические проблемы не решены лучшими умами человечества, а все эти ваши «отношения» решаются даже такими как Маслова!

— Эй! — возмущается Маслова, потом крутит головой: — она же меня тупой назвала, да?

— Она сравнила тебя с лучшими умами человечества… — говорит ей Арина.

— Ну если так…

— И в сравнении с ними ты конечно же тупая.

— Эй!

— Железнова, отстань от Масловой, Лилька проснется, ей и будешь мозги выкручивать. — говорит Маша и выглядывает из-за угла здания, быстро окидывает взглядом обстановку и возвращается обратно.

— На первый взгляд тихо. — говорит она: — но там может нас ждать засада.

— Точно. — кивает Маслова: — засада. Чертовы гуки повсюду на деревьях… это чертов ад, Джонни… вьетнамские партизаны везде!

— Nein! Nicht die Partisanen! — сквозь сон бормочет Лилька и пускает струйку слюны из уголка рта прямо Вале на плечо.

— Es gibt keine Parteigänger, schlaft, schlaft! — тут же утешает ее девушка рядом.

— А это кто такая? — удивляется Маслова: — и где Сашка?

— Тут я… — раздается тихий голос, и все оборачиваются.Сашка!

— Вот ты где! — умиляется Маслова: — а это кто⁈

— Это Катарина Штафф, десятая ракетка мира. — поясняет Маша Волокитина.

— Tatsächlich ist es bereits der fünfzehnte. — говорит Катарина, вытирая платочком края губ у спящей Лили.

— Все равно круто. — отзывается Валя Федосеева: — даже если пятнадцатая. Пятнадцатая ракетка в мире — это ого.

— Так. Отставить бардак. — говорит Маша: — значит план такой. Идем к той самой пожарной лестнице и забираемся по ней на крышу. Потом — залезаем в окно нашего номера и тихо-тихо — разбредаемся по комнатам, ясно? Без шума и пыли, как говорит наш босс.

— А кто у нас босс? — задает вопрос Алена: — и если это Витька, то почему? Его же с нами нет. А если это ты, то почему ты о себе в третьем лице говоришь? И если должность вакантная, то я хотела бы выставить свою кандидатуру.

— Алена!

— Чего Алена? Я умная и веселая и душа компании, без вредных привычек, не курю и не пью и…

— Да ты только что на моих глазах четыре кружки темного выдула!

— Du solltest mal bayerisches Bier probieren…

— Если ты нас пригласишь в Баварию — обязательно попробуем.

— А ну-ка заткнулись все! — повышает голос Маша и все — замолкают. Некоторое время она осматривает всех, складывает руки на груди и качает головой. — Боже, что за бардак. — говорит она наконец: — и за что мне такое. Вазелинчик — закройся! — упреждает она открывшую было рот Маслову. Алена закрывает рот и моргает глазами, быстро-быстро как стробоскоп на уроке физики в средней школе.

Маша снова выглядывает за угол. Разглядывает гостиницу — четыре этажа в стиле модерн — плавные линии фасада, растительные орнаменты над окнами, лепные маскароны с лицами нимф и сатиров, глядящих вниз с карнизов. Вывеска сияла золотом на тёмно-зелёном козырьке над входом — красивая, с засечками, в таком старомодном, довоенном стиле. Каждая буква на месте. Под вывеской — фонарь, кованый, фигурный, с матовым стеклом, который мягко освещал парадную дверь. Дверь была дубовая, тяжёлая, с латунными ручками в виде львиных голов и стеклянными вставками, за которыми виднелся холл: мраморный пол, ковровая дорожка, стойка портье из тёмного дерева.

Улица перед гостиницей была пуста. Каштаны вдоль тротуара — голые, ноябрьские, но даже без листьев они выглядели как нарисованные. Два фонаря — один ближе, второй дальше — давали мягкий тёплый свет, от которого мокрая мостовая казалась золотой.

Было тихо. Так тихо, как бывает только в европейских городах перед рассветом — когда ночь уже кончилась, но утро ещё не решилось начаться. Где-то далеко звонили часы — не на ратуше, а в какой-то церкви, глухо, мерно, пять ударов. Пять утра. У них есть все шансы остаться незамеченными…

— Красиво тут, — прошептала Зульфия, заглядывая Маше через плечо. — Как в сказку попала… но спать хочется. — она снова зевает.

— Поворот все вдруг, — командует Маша. — вон туда, откуда и пришли. Идем спокойно, не привлекаем лишнего внимания.

Она показала вправо. Между гостиницей и соседним зданием — изящная арка, тоже в стиле модерн, с лепным замковым камнем в виде женской головки с распущенными волосами. За аркой угадывался внутренний двор.

— Туда, — подтвердила Каримова, оценив диспозицию. — Через двор, к пожарной лестнице.

Процессия перестроилась. Из растянутой вереницы усталых полуночниц они сбились в плотную группу у стены, напротив арки. Десять метров отделяли их от прохода во двор. Десять метров чистой, открытой, освещённой фонарями мостовой.

— … вот ты говоришь «просто» а как ты решишь проблему нашей Зули⁈ Может у нее любовь, Синицына! Это же почище теоремы Ферма будет — вот ей Тимур нравится, а он женатый!

— Разве ж это проблема? Нравится — пусть будут вместе.

— Но он же женатый!

— Вместе с его женой.

— А? Но…

— Развели тут проблемы на пустом месте. — пожимает плечами Синицына: — у нас вон тоже Лильке Машка нравится, а Машке только она сама нравится, а Витьке все нравятся, так они вон живут втроем и ничего… иногда и остальных приглашают.

— Синицына! — краснеет Волокитина: — пожалуйста… не распространяй непонятные слухи! И так про нас в высшей лиге уже знают, про Витькины «особые тренировки», а это и не тренировки вовсе…

— Угу. Это — система стимулов. — доверительно сообщает Синицына стоящей с открытым ртом Вороновой.

— Сис…тема стимулов? — слабым голосом говорит Воронова.

— Так все-таки правду про вас говорят… — удовлетворенно хмыкает Каримова.

— А… как можно взглянуть на… систему стимулов? Просто любопытно! — встревает Зульфия.

— Зуля!

— А что⁈ Просто любопытно! Это же спорт!

— Что еще за система стимулов⁈ Как это…

— Очень просто. — пожимает плечами Синицына: — что такое стимул? Поощрение и наказание. Так и Витька во время своих особых тренировок может как поощрить, так и наказать и… Мария Владимировна!! Это… наверное я должна сказать — «Ой»? — Юля чешет свою ушибленную макушку: — вы меня ударили⁈

— Заткнись, Синицына! — краснеет Волокитина: — просто закройся, а то я твои стихи в редакцию отнесу, клянусь своей треуголкой!

— Как у вас тут интересно. — говорит Каримова: — мы в гостиницу пойдем уже, нет? Или будем спать прямо на улице? Представляю себе заголовки газет про то, что Советский Союз выкинул спортсменок на улицу… и фотографии с этой… — она кивает на спящую Бергштейн, которая снова начинает похрапывать.

— Все следуем за мной, в кильватере, походным ордером. — командует Маша, — Валя, ты в центре, Маслова — замыкающая. Не шуметь, не топать, пленных не брать. Ясно? — она дожидается кивков и поворачивается к Катарине.

— А ты, как представитель союзного флота — отвлекаешь внимание если что, поняла, фрау Штафф?

— JawohlKommandantinVolokitina! — четко отсалютовала Катарина: — это… честь для меня, Kameraden!

— Ну, с богом. — и они выдвинулись и-за угла, оглядываясь по сторонам.

Они прошли через арку гуськом — Маша первая, за ней Каримова, потом остальные. Лиля, спящая на спине у Вали Федосеевой даже не шелохнулась. Только причмокнула губами и перехватила Валю за плечо поудобнее, как ребёнок, которого несут из гостей.

Внутренний двор гостиницы «Прага» был совсем другим миром. Там, снаружи — лепнина, маскароны, золотая вывеска, львиные головы на дверных ручках. Здесь — изнанка. Честная, рабочая, без прикрас. Стены — гладкие, выкрашенные в практичный бежевый, кое-где тронутый сыростью.

Двор был маленький — метров пятнадцать на двадцать, не больше. Замкнутый с трёх сторон стенами гостиницы, с четвёртой — глухой стеной соседнего дома. У левой стены — подсобная дверь, массивная, запертая. У дальней стены — два мусорных контейнера, аккуратных, с крышками. Между ними — деревянные ящики, составленные столбиком. Велосипед без переднего колеса, прислонённый к стене и забытый, судя по слою пыли, ещё при Габсбургах.

И — правая стена. Пожарная лестница.

Они обе смотрели на одно и то же место. Туда, где лестница должна была начинаться. Туда, где чугунные перекладины должны были спускаться к земле и приглашать: залезайте, пожалуйста, добро пожаловать, вот только…

Нижней секции не было.

Точнее — она была. Но не внизу. Она была наверху. Поднята, сложена, убрана — как выдвижной трап, который втянули обратно. Закреплена на площадке второго этажа чугунным крюком, массивным, надёжным, из тех, что делали на века. Нижний край поднятой секции висел на высоте… Маша прикинула. Метра три с половиной. Может, четыре. Под ним — голая стена. Гладкая, ровная, бежевая. Изнанка красивой гостиницы была лишена всех тех архитектурных излишеств, за которые можно было бы ухватиться.

Тишина.

Двенадцать человек стояли во дворе и смотрели вверх. Двенадцать — считая спящую Лилю, которая, впрочем, не смотрела никуда.

— Ну ёлки ж зелёные, — сказала Маслова.

— Её поднимают на ночь, — тихо сказала Арина. — Противовзломная конструкция. Сверху откинул крюк — секция опускается сама, на противовесе. Лилька вчера спускалась — откинула… а кто-то потом — снова поднял.

Четыре метра. Четыре метра гладкой стены между ними и спасением. С таким же успехом там могла быть Берлинская стена.

— Совершенно гладких стен не бывает. — говорит Арина Железнова. Все оглядываются на нее, и она поднимает руки, защищаясь.

— Это не я сказала. — говорит она: — это Ирия Гай. Ну я в смысле… Лилька смогла бы.

— Она спит. — хмурится Маша Волокитина.

— Так давайте разбудим. — разводит руками Арина: — кто во всем этом бардаке виноват, а теперь спит и слюни пускает? Ей-то там тепло и уютно, а я уже замерзла как цуцик… и вообще Валя может ее просто бросить вверх, вон туда. Как мячик — раз! А там она нам лестницу спустит…

— Хм. — говорит Валя и запрокидывает голову, измеряя расстояние: — а что…

— Никто никого кидать не будет! — твердо говорит Маша: — а если она травму спросонья получит? У нас послезавтра матч…

— Завтра.

­— У нас завтра матч с чехами, а мы своих либеро в лестницы бросать будем! Как будто у нас их навалом!

— Вообще-то я запасная. — тихо бормочет себе под нос Маслова: — если Лилька из строя выйдет, то…

— Нет!

— Да чего вы маетесь. — раздается голос сзади: — давайте через центральный вход пройдем и все.

Все оглядываются и видят девушку со шрамом на лице и пластырем на переносице, с короткой стрижкой. Она пожимает плечами, явно не понимая в чем затык.

— Ты чем слушаешь, Дульсинея? — спрашивает у нее Маша: — пять утра! Гостиница закрыта, а стучаться или звонить — это значит внимание привлечь и…

— Гостиницы закрываются у вас в Кудакамске. — заявляет девушка со шрамом: — а в Европе они открыты круглые сутки, потому что люди могут в любое время заехать. Даже должность такая есть — ночной портье. Хватит ерундой тут страдать, пошли уже через центральный вход как белые люди, вы так еще больше внимания привлекаете.

— Откуда ты об этом знаешь? И вообще… — Маслова прищуривается на Дусю Кривотяпкину. Дуся смотрит на нее ничего не выражающим взглядом и Алена поспешно прячется за Юлю Синицыну.

— Если она и правда маньячка, то я тебя не спасу. — говорит Синицына, повернув голову: — и потом так ты подвергаешь опасности еще и меня.

— Так ты тоже считаешь, что она маньячилла⁈

— У меня недостаточно фактов, которые подтверждали бы эту гипотезу…

— А чего тогда…

— Но если Евдокия на самом деле ступила бы на преступный путь, то с ее целеустремленностью и организованностью она была бы поистине впечатляющим преступником. — говорит Синицына. В этот момент в стене открывается неприметная дверь и оттуда выглядывает Виктор, он одет в гостиничный белый махровый халат, волосы взъерошены и торчат в разные стороны. Он зевает и оглядывает притихших девчат.

— Чего кричите на всю улицу? — спрашивает он и открывает дверь шире: — заходите уже… спать ложитесь. Завтрак будет в восемь… можете пропустить. В обед собрание по завтрашнему матчу, расскажу с кем будем играть и чего ждать.

— Виктор Борисович!

— Это все Лилька виновата!

— Это моя ответственность, я не смогла удержать…

— Потом поговорим. — отмахивается Виктор: — заходите быстро, пока этот товарищ спит. — и девчонки гуськом следуют мимо него. Катарина Штафф, по-быстрому прощается, сует Маше клочок бумаги, просит передать Лиле, когда та проснется и машет рукой, уходя. Виктор машет ей вслед и пропускает мимо себя Алену Маслову, которая заходит последней.

— Все. — говорит он тихим голосом: — по лестнице поднимаемся не спеша, никакого лифта. Поднялись, рассосались по номерам и баиньки. Чтобы я никого до обеда не видел.

— Вить. — Маша останавливается рядом с ним: — спасибо. Я… понимаю. Ты же не спал все это время, волновался, а мы так тебя подвели.

— Да не переживай. Будем считать это упражнением на сплочение команды и выработку доверия. Я в общем и не спал путем… — Виктор заразительно зевает во весь рот.

— На нем тапочки. — ябедничает Алена Маслова.

— Аленка, отстань от тренера, он из-за нас…

— Машка, на нем тапочки Жанны Владимировны. В пять утра.

— … Витька⁈

— Это поклеп.

— Видать не только команда сегодня ночью сплачивалась, но и тренерский состав тоже. Интересно, а Наташка Маркова тоже с вами… сплачивалась?

— Так, хватит. Всем спать. В обед — собрание.

— Витька⁈