Тренировочный День 13

Глава 4

Ведомственная гостиница г. Колокамск

Салчакова Айгуля

Стук в дверь. Три раза. Негромко, но настойчиво. Айгуля открыла глаза. Лежала на широкой кровати, укрывшись тёплым одеялом. Комната просторная — двуспальная кровать, письменный стол, мягкое кресло у окна, шкаф-купе, телевизор на тумбочке. Ковёр на полу. Хороший номер. Витька настоял, чтобы одной из звёзд команды дали лучшее, что было в ведомственной гостинице. Так и сказал «нашей звезде».

Она посмотрела в потолок, ещё толком не проснувшись, и перевернулась на бок. Показалось, что стучат?

Витька сейчас в Москве с Лилькой, и с этим нужно что-то делать. В смысле — всё, что у них тут происходит — ненормально же. Они с Лилькой пара, но эта Лилька… ведёт себя так, будто не против. Совсем не против.

Она усмехнулась. Её мать всегда была против волейбола, считала, что это харам вообще, что нормальные девушки в таких коротких шортиках и маечках на потребу мужикам прыгать на площадке не будут, что всем этим спортом только развратные девки занимаются. Хотела её замуж выдать как можно скорей, потому что «кто же тебя после такого в жёны возьмёт⁈».

Потому Айгуля и убежала из дома — надоело с мамой ругаться. Кроме того, она первая Витьку заметила на той тренировке, но постеснялась сразу обозначить, что они — пара. Вот эта Лилька и появилась… но злится на нее тоже не выходит. Лилька она не как все.

Стук повторился. Тихий, но чёткий. Айгуля села на кровати, прислушалась. Может, ей просто послышалось? Или кто-то в соседний номер стучит? Она провела ладонью по лицу, отгоняя остатки сна, и босиком подошла к двери. Приложила ухо к холодной деревянной поверхности.

— Кто там? — спросила она тихо, стараясь не разбудить соседей.

— Это я, Николай, — ответил знакомый голос с той стороны двери. — Открывай.

Она узнала этот голос сразу. Низкий, спокойный, без лишних эмоций. Тот самый Николай, который на базе отдыха в Ташкенте стоял между ней и теми людьми, вместе с Витькой.

Айгуля отодвинула цепочку, повернула ключ в замке и приоткрыла дверь. На пороге стоял Николай в тёмной куртке, джинсах и ботинках. Лицо небритое, щетина дня на три, под глазами залегли тёмные тени усталости. На щеке — полоска засохшей грязи, волосы растрёпаны. От него пахло бензином, дорожной пылью и потом. В руках он держал потёртую спортивную сумку, которую нёс так, будто она весила добрый пуд.

— Можно войти? — спросил он, и хотя голос звучал ровно, в нём проскальзывали нотки усталости. Айгуля молча отступила в сторону, пропуская его. Он вошёл, прикрыл за собой дверь и осторожно поставил сумку на пол. Она стукнула глухо и тяжело, будто внутри были кирпичи. Николай разогнул пальцы, потёр ладонь — на коже остались красные полосы от ручек.

— Тяжёлая, — сказал он, перехватив её взгляд. — хотя свое добро не тянет обычно.

Айгуля смотрела на сумку, потом на него. В горле пересохло.

— Что это? — спросила она, хотя уже догадывалась.

Николай снял куртку, повесил её на спинку стула и тяжело опустился на краешек кровати. Потёр лицо ладонями, провёл пальцами по волосам, откидывая их назад. Выглядел он так, будто не спал трое суток, а может и больше.

— Твоё наследство, — ответил он после паузы, поднимая на неё усталые, покрасневшие глаза. — Ехал неделю. Самолетом само собой такое не вывезти, да и поездом тоже, там вес ого какой, транспортная милиция осматривает. Так что пришлось на места машину брать и ехать через полстраны. Дороги у нас конечно… — он помотал головой: — хороша страна родная, но дураки и дороги…

Айгуля медленно присела на корточки рядом с сумкой, не решаясь прикоснуться к ней. Молния слегка разошлась под тяжестью содержимого, и в щели что-то тускло поблёскивало.

— Это… — она подняла глаза на Николая, — это от него?

— От Салимова, — кивнул он, доставая из кармана мятую пачку «Беломора». — Да. Твоего отца.

Он закурил, глубоко затянулся и выдохнул дым в сторону приоткрытого окна. Рука его слегка дрожала — от усталости или от чего-то ещё. Айгуля резко отшатнулась от сумки, будто от неё исходил жар. Встала, отступила на шаг, обхватила себя руками за плечи.

— Я не хочу, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я не хочу ничего от него. Я же говорила. На базе говорила. Он мне не отец. Мой отец — Салчаков. Который меня растил. Который…

— Знаю, — спокойно перебил Николай, стряхивая пепел в пустую пепельницу на тумбочке. — Ты это уже говорила. Я помню. И всё равно привёз.

Он затянулся снова, посмотрел на неё через дым.

— Потому что это твоё, Айгуля. Хочешь ты или нет — это твоё по праву. И ты имеешь право знать, что оно существует.

— Нет! — она качнула головой, голос стал громче. — Нет. Это… это кровавые деньги. Украденные. Он… он разворовывал государственные средства. Брал взятки. Людей в тюрьмы сажал ни за что. А я… я должна это взять? Пользоваться этим?

Николай молчал, глядя на неё усталыми, но твёрдыми глазами. Докурил сигарету, затушил окурок о подошву ботинка и убрал его в карман куртки.

— Знаешь, я не горазд речи говорить, как Витька, — сказал он устало: — я тебе привез, ты делай что хочешь. Хочешь в окно выкинь…. Хотя нет, не выкидывай. Ночь на дворе всех перебудишь, грохот… менты приедут. Если что — оно у меня пока полежит, а как решение примешь…

— У меня все есть, — голос Айгули стал выше: — Я работаю! Играю! Мне платят!

— Платят вам там копейки, — сказал Николай, и потер себе виски кончиками пальцев: — Ты живёшь в гостинице. Поссорилась с матерью. Ушла из дома. У тебя нет ничего, кроме спортивной формы, кроссовок и паспорта. Нет… — он обводит взглядом номер: — ты на хорошем счету у Комбината и Витька тебе конечно все организует, но от помощи не отказываются. Твой отец…

— Он не мой отец!

— Твой отец действительно много усилий приложил чтобы это все… скопить. — говорит Николай, глядя на сумку: — и тут только часть. Там бидон молочный на сорок литров был закопан, представляешь? Я его даже вытащить в одного не мог… — он качает головой: — тяжелый зараза. Золото — в цепочках, слитках, даже песок есть и самородки. Пачки денег… доллары в основном. Но есть и рубли. Так что все я сюда не принес, не смог бы. Остальное внизу, в машине пока. Я у себя спрячу, а ты потом, как место найдешь для хранения — так и заберешь. И знаешь что? Ты хоть наизнанку вывернись, а он все равно твой отец. Кровь — не водица, Айгуля. Как жить, как поступать — твое решение, но уж родителей не выбирают. — он усмехнулся: — если бы я мог выбрать… ай, ладно.

— Забери это пожалуйста. — говорит Айгуля: — я все равно не буду…

— Как скажешь.

— И… ну ты же старался, возьми себе. За труды и вообще…

— Себе я уже взял. — хмыкает Николай: — за труды. Знаешь что? Ты с плеча не руби, лучше с Витькой посоветуйся как приедет. Уж он найдет что с этим делать… и кстати, ты теперь богатая невеста будешь. С приданым.

— … с приданым? — она задумчиво смотрит на сумку.

Съемочная площадка

— Стоп! — голос Савельева прорезал воздух.

— Медика на площадку! — вторит ему ассистентка Людочка: — да отойдите вы, не толпитесь, ему воздуху нужно!

— Эээ… — сказала Валя Федосеева, стараясь казаться как можно более незаметной, что с ее габаритами было практически нереально: — извините?

— Извиняться не за что! — машет рукой режиссер: — милочка вы были… как это по-французски? Magnifique! Все замечательно! Отлично! Великолепно! Но нужен еще дубль.

— Олежка помирает кажись!

— … это потому что я…

— О, нет, Варенька, вы сыграли замечательно, но наши актеры, к сожалению, не до конца поняли суть своей роли… — качает головой Савельев и с явным осуждением во взгляде смотрит на площадку: — в наше время трудно встретить молодых актеров, которые играли бы с полной самоотдачей…

— Георгий Александрович… может все же каскадеров пустим? — жалобно спрашивает Людочка: — у Светлова синяк на все лицо, а у Туманова ус оторвали… оторвался… и рубашка порвана. И… что там с Олежкой?

— Скорее всего сотрясение, — отвечает медик, склонившийся над стонущим актером: — ну и перелом…

— Перелом⁈

— Или перелом или трещина пятого и шестого ребер. Без рентгена трудно сказать. — женщина поднимает взгляд: — Георгий Александрович, Крымова нужно в больницу везти.

— Какая досада. — морщится режиссер: — Олег Васильевич, вы не потерпите еще парочку дублей?

— Нет! Я к… к этой больше близко не подойду!

— Вы меня уж извините. — говорит Валя Федосеева, делая шаг к лежащему: — Георгий Савельевич сказал «представьте что вашу подругу обидеть хотят и действуйте как в жизни бы действовали»… вот я и…

— Уберите ее от меня!

— Никогда не слышала, чтобы мужики так визжали. — говорит себе под нос Алена Маслова: — вот как Валька на людей действует. И вообще, как я посмотрю она с нами в волейболе только таланты свои растрачивает. Ей на рестлинг нужно идти или на бои без правил.

— Какая рифма к слову «Карьера»? — задается вопросом Юля Синицына, поднимая глаза вверх: — «закатилась актрисы карьера»… что там дальше? «Отобрали носки у курьера»? Почему носки? Почему курьера?

— Никуда она не закатилась. — твердо говорит Маша Волокитина: — Валька, ты не переживай, ты все правильно делала, вот если бы ко мне кто пристал в парке культуры и отдыха в пятницу — ты бы так же поступила! Просто… — она смотрит на лежащего актера, которого аккуратно перекладывают на носилки, на второго, который держится за лицо, скрывая наливающийся синяк. Качает головой. — Просто ты в следующий раз поаккуратнее. — говорит она: — а то актеров на тебя не напасешься.

— Сломала ребро — показала бедро. — говорит Синицына: — нет, не годится. Может ямбом пятистопным?

— Ты еще лимерик напиши. — советует ей Наташа Маркова: — Синицына, ты литературный кадавр, прекрати над русским языком издеваться, он, конечно, великий и могучий, но… — она качает головой: — выучи французский, будешь Мишель пугать.

— Закатится актёрская карьера… — задумчиво говорит Юля Синицына: — Сломала Федосеева ребро… но только тот, в ком нету этой веры поймет как ей по жизни повезло?

— Кто-нибудь, пристрелите меня…

— Ну и что делать? — говорит режиссер, глядя вслед носилкам, на которых уносят Крымова: — нужна замена Крымову!

— Георгий Александрович, у нас каскадеры есть!

— Каскадеры… — ворчит Савельев: — ладно, давай каскадеров…

— Всех троих заменить?

— Нет, только выбывшего. Борис Иванович, Игорь Николаевич… — он поворачивается к актерам, один из которых все еще держится за заплывший глаз: — вы в состоянии продолжать съемки?

— Конечно! — кивает относительно целый Борис Туманов: — правда у меня ус оторвался. И… я грязный весь… — он критически осматривает себя снизу доверху: — когда «крепостная девушка» меня в кусты по высокой дуге бросила — рубашка порвалась. Хорошо, что я на самбо ходил, успел сгруппироваться и падение отработать, кого другого убила бы… — он с уважением смотрит на Валю: — а вы девушка чем занимаетесь? Самбо? Дзюдо?

— Я в волейбол играю. — говорит Валя.

— … тоже буду играть. — отрывает руку от лица Игорь Светлов: — не брошу съемку на середине.

— Гримера! — повышает голос Людочка: — короткий перерыв! Гримера — Светлову синяк заретушировать! И костюмера — рубашку Туманову поменяйте!

— И ус…

— И усы ему приклейте нормально! Чтобы не отодрать! Перерыв десять минут! Далеко не расходимся, актеры — никакой еды, можно воды попить, вы же в костюмах!

— Ты, Валька в следующий раз сразу им головы откручивай, чего уж там. — говорит Алена Маслова: — раз и все. Вот была бы у Алена Делона такая же партнерша на заре его карьеры, так мы бы его и не знали сейчас. Потому что его на третьем дубле убили бы.

— Аленка, ты не помогаешь. — морщится Маша Волокитина: — Маркова, сгоняй за водичкой, видишь, Вале худо.

— Она переживает что мало вдарила. — кивает Маслова: — а я-то дурочка в пятницу на танцульки с Марковой хожу. Вот с кем нужно ходить — с Валькой! Пусть только попробует кто в следующий раз мне в «белом танце» отказать!

— С тобой танцевать не хотят, потому что ты шалава. — говорит Синицына: — и весь город это знает.

— Чего⁈ Кто такое тебе сказал⁈ Маркова! Ах ты…

— Чего сразу Маркова-то⁈

— Началось. — закатила глаза Маша: — выясните уже наконец кто из вас двоих шалава и успокойтесь. Валя… а ты не переживай. Он сам виноват, что тебе такие инструкции дал. «Действуй как в жизни» — передразнивает она режиссера: — а если бы фильм про войну был? Боевые патроны раздал бы?

— С Георгия Александровича станется. — подходит к ним один из актеров, тот, что в разорванной рубашке: — здравствуйте, девушки. Как-то не получилось познакомиться как следует. Меня зовут Борис. Туманов Борис.

— Знаем. Гнусный тип, приспешник барчука, мажор и насильник. — кивает Алена Маслова: — с такими не знакомимся. Это кем же нужно быть чтобы бедную крепостную француженку насиловать?

— Господи, Маслова, мне так за тебя стыдно сейчас… — вздыхает Маша и поворачивается к актеру: — не обращайте внимания, у нас в команде таких блаженных несколько. Она если на улице Броневого встретит, то скорее всего в милицию позвонит что «немцы в городе». Меня Мария зовут. Эта вот — Алена. Наташа Маркова. Юля Синицына.

— Вы такие молодцы. — говорит Борис, не сводя взгляда с Вали Федосеевой: — что пришли свою подругу поддержать.

— А то! — говорит Наташа Маркова, сделав шаг вперед и небрежно заправив локон за ухо, ее глаза пробежали по Борису, отметив его мускулистую фигуру и широкие плечи: — мы очень… надежные подруги. На нас можно положиться… если вы понимаете, о чем я…

— Вот кто у нас шалава-то…

— Кха… — откашливается Борис и отводит взгляд в сторону: — я вот… Варе хотел сказать…

— Она — Валя. — говорит Синицына.

— Да? Ну на площадке она Варя… впрочем ладно. Значит Валя. Валентина… — он прокатал слово во рту, словно пробуя его на вкус: — какое замечательное имя! Валентина, я хотел вам сказать, что вы — словно древняя Валькирия, словно природное явление. Вы прекрасны!

— Эх, Маркова, твоя лошадь тихо скачет. — говорит Алена Маслова и кладет руку на плечо своей подруге: — тут уже все. Пропал мужик не за грош.

— Спасибо. — говорит Валя, скрещивая руки на груди: — ты тоже ничего, Борис. И… даже ни синяка на тебе. Крепкий. — она окидывает его оценивающим взглядом: — крепкие мужчины мне нравятся. Ты чего после съемок делаешь?

— А? — Борис меняется в лице и сглатывает: — извините?

— Я говорю — чего ты после съемок делаешь? Ко мне поедем? — говорит Валя и подмигивает.

— Я… пожалуй пойду! Извините! У меня… дела… — Борис поспешно ретируется. Девушки смотрят ему вслед.

— Сколько раз я говорила, Валь… — качает головой Маркова: — ну нельзя так с мужиками, они же пугливые как антилопы в саванне. Мужику нужно думать, что это он тебя завоевывает. Ты должна быть напуганной и жеманной под его натиском, а не так «поедем ко мне!». Кто ж так делает? Так ты совсем одна останешься.

— Витьку это не пугает. — пожимает своими могучими плечами Валя.

— Витька отмороженный, его даже Лилька не пугает. — отвечает Наташа: — и вообще нашла о ком вспомнить, они с Лилькой и Аринкой в Москве гуляют, предатели такие… А мы тут на съемках корячимся.

— Прямо ты корячишься. — насмешливо говорит Маша: — лучше бы за газировкой сгоняла. Чего лясы точишь, ступай принеси воды Вале, а то она утомилась, наверное, всех этих Борисов в стороны раскидывать…

— Вредная ты, Маш. Я, конечно, за водой пойду, но не потому, что ты меня послала. — говорит Маркова: — и у меня вообще выходной сегодня, вот. И кстати, Валь — режиссера зовут Георгий Александрович, а не Савельевич. Савельев — это у него фамилия.

— Фамилия — Савельев, но блеск в глазах холодный, безжалостен к актерам, желает видеть… истину? — прикусывает губу Синицына: — или нет? Желает видеть…

— Желает видеть Вальку голой. — кивает Алена: — Валь а ты к нему тоже подойди и скажи «поехали ко мне!». Давненько я убегающих режиссеров не видела…

— Неужели я такая страшная?

— Ты, Валь, страшно красивая и ужасно привлекательная… Ай! Машка!