Тренировочный День 13

Глава 15

Глава 15

Гостиница «Интернационал» встретила их запахом хлорки и варёной капусты. Холл был просторным, но каким-то придавленным — потолки низкие, облицованные панелями под дерево, которые, наверное, казались модными лет пятнадцать назад. Теперь они просто казались тёмными. Люстра над головой — чехословацкое стекло, тяжёлое, гранёное — давала жёлтый, усталый свет. На стенах — панно с изображением трудящихся: рабочие с молотами, крестьянки со снопами, всё как положено. Под ногами — ковровая дорожка, красная с золотым узором, вытертая до белёсых проплешин там, где ходили чаще всего.

Девушки стояли у стойки регистрации, переминаясь с ноги на ногу. Дорога вымотала: автобус до аэропорта, потом самолёт, потом снова автобус из пражского аэропорта Рузине. За окнами холла темнело — ноябрьский вечер опускался на город быстро, и уличные фонари уже зажглись, рисуя на мокром асфальте жёлтые пятна.

Лиля Бергштейн вытянула шею, пытаясь разглядеть что-нибудь за стеклянными дверями. Там, за пределами гостиницы, был город. Прага. Она читала про неё — Карлов мост, Пражский Град, узкие улочки Старого Места… Всё это было где-то там, за дверями, за стеклом, такое близкое и такое недоступное… такое волшебное…

— Лилька, не вертись, — негромко сказала Маша Волокитина, капитан. Она стояла чуть впереди остальных, прямая, собранная, с капитанской повязкой на рукаве спортивной куртки.

— Я не верчусь, — отозвалась Лиля, но шею втянула.

Рядом с ней Алёна Маслова что-то шептала Юле Синицыной, показывая глазами на портье за стойкой — молодого чеха с усиками, который поглядывал на советских спортсменок с вежливым любопытством. Синицына поправила очки, вглядываясь в портье.

— Ни капельки не похож. — сказала она Масловой: — какой из него Марчелло Мастроянни?

— Да похож! Похож же! — отзывается Алена: — ты посмотри какой нос! Вылитый Марчелло Мастроянни!

— Во-первых Марчелло Мастроянни итальянец, а это чех. Во-вторых, ему сейчас уже сколько… шестьдесят лет? А этот молодой совсем. В-третьих, Марчелло Мастроянни актер, а это — администратор гостиницы. И в-четвертых…

— Юлька, с тобой разговаривать невозможно!

— Ты опровергаешь сама себя, Маслова. Как невозможно, если ты со мной разговариваешь?

— Арргхх! — Алена складывает руки на груди и демонстративно отворачивается.

Чуть в стороне держалась ташкентская тройка — Гульнара Каримова, Зульфия Рахимова и Надежда Воронова. Каримова стояла неподвижно, руки сложены на груди, лицо — как маска. Тёмные очки она так и не сняла, хотя в холле было темновато. Рахимова, «Газель», переплетала свои косички, позвякивая браслетами.

— Нормальные они девчонки. — говорит стоящая рядом с ними Надежда Воронова: — вон та, в очках — вообще странные стихи пишет, прямо с лету. Слушай, какая рифма к слову «в процессе», а? На месте?

— Принцессе. — отвечает Зульфия Рахимова и ее многочисленные браслеты звякают, соприкасаясь: — принцессы в процессе, вот как мы сейчас. А то, что девчонки прикольные я сразу поняла. Если бы наша Королева с ними не посралась еще… она же летела рядом с их Ариной, Принцессой Железякой.

— Помолчи, Рахимова. — морщится Гульнара Каримова: — у меня от тебя уже голова болит.

Ещё дальше, почти у самой стены, стояла Евдокия Кривотяпкина. Невысокая, стриженная под ёжика, с пластырем на переносице и тонким шрамом на щеке. Она разглядывала плакат на стене — что-то про социалистическое соревнование — с таким выражением лица, будто читала приговор. Рядом с ней Нина Петрова тихо переговаривалась с Виктором.

— Товарищи!

Голос прорезал гул холла, как нож.

Все обернулись.

К ним подошёл человек в сером костюме. Невысокий, сухой, с залысинами и аккуратно подстриженными усиками. Лицо — незапоминающееся, из тех, что видишь в очереди за колбасой и тут же забываешь. Но глаза — цепкие, внимательные, оценивающие. В руках — кожаная папка.

Курников. Сопровождающий от комитета.

— Товарищи спортсмены, — повторил он, останавливаясь перед группой. — Номера готовы. Проходим быстро, не задерживаемся. Все ко мне.

— В смысле — все? — спросила Алёна. — В один номер?

Курников посмотрел на неё так, будто она сморозила глупость.

— В мой номер. Для инструктажа. Холл — общественное место, советские спортсмены не могут стоять в холле чтобы все их могли увидеть.

Он развернулся и пошёл к лестнице. Девушки переглянулись.

— Так нас завтра и так все увидят. — сказала Маслова: — какая к черту разница?

— Пошли, — тихо сказала Маша и двинулась следом за сопровождающим. Номер Курникова был на втором этаже, в конце коридора. Стандартный одноместный — узкая кровать, застеленная коричневым покрывалом, письменный стол у окна, шкаф, тумбочка с графином воды. На столе — та самая кожаная папка, раскрытая. Рядом — стопка паспортов.

Как только вся команда втиснулась в номер — стало тесно. Девушки набились как сельди в бочку: кто-то присел на край кровати, кто-то привалился к стене, кто-то остался стоять у двери. Пахло пылью, чужим одеколоном и чем-то казённым.

Курников встал у окна, спиной к свету. Лица его почти не было видно — только силуэт на фоне занавески.

— Итак, — начал он, и голос его звучал ровно, без эмоций, как диктор на вокзале. — Порядок пребывания. Слушаем внимательно, вопросы в конце.

Он взял со стола листок бумаги.

— Первое. Документы.

Его рука опустилась на стопку паспортов.

— Все документы остаются у меня. До отъезда. Это стандартная процедура для выездных делегаций.

— А если… — начала Алёна.

— Вопросы в конце инструктажа, — отрезал Курников. — Второе. Режим передвижения. Выход из гостиницы — только в составе делегации, только в сопровождении ответственного лица. То есть меня. Самостоятельные прогулки по городу запрещены.

— Но… а как же Карлов Мост? — раздался голос Лили Бергштейн: — и мост, и кнедлики, и мощеные улочки! И часы… нам Сашка про часы рассказывала!

— Вы сюда приехали не достопримечательности разглядывать. Наша страна доверила вам отстоять честь всего советского народа в спортивном поединке. Это такая же война, как та на которой воевали и гибли наши деды и отцы. — Курников выпрямляется и окидывает всех присутствующих взглядом: — они умирали за ваше право жить под мирным небом, а вы будете по магазинам тут бегать? Развлекаться? — его взгляд упирается в Лилю и та — опускает глаза.

— Нет… — говорит она тихо.

— Ваша задача — выиграть матч у чехов. — продолжает рубить Курников: — и не совершить никаких действий, так или иначе порочащих образ советского гражданина и спортсмена. Тем более вы — девушки. Советские спортсменки — лакомый кусок для западной прессы, имейте это в виду. Потому любые контакты с местным населением — только через официального переводчика.

— А где переводчик? — спросила Каримова.

— Переводчик будет предоставлен на матч. До матча — необходимости в контактах нет.

— Но если нам нужно что-то купить… — это Рахимова, «Газель», звякнула браслетами.

— Всё необходимое есть в гостинице. Питание трёхразовое, в столовой на первом этаже. Расписание на двери.

Виктор, стоявший у самой двери, шагнул вперёд.

— Товарищ Курников, — сказал он, и голос его звучал мягко, примирительно. — Может, разрешим девочкам хотя бы по окрестностям пройтись? Воздухом подышать, ноги размять после дороги. Всё-таки матч через два дня, им нужно быть в форме… а как быть в форме если даже выходить из номеров нельзя?

Курников повернул голову. Медленно. Как сова, которая ищет свою жертву.

— Товарищ Полищук, — произнёс он, и температура в комнате словно упала на несколько градусов. — Вы отвечаете за спортивную подготовку команды. Я отвечаю за безопасность делегации. Вы делаете свою работу — я делаю свою. Вопросы?

Пауза.

Виктор не отвёл взгляда. Несколько секунд они смотрели друг на друга — тренер и комитетчик, — и воздух между ними словно загустел. Потом Виктор кивнул. Коротко, сухо.

— Вопросов нет.

— Отлично.

Курников снова повернулся к команде.

— Четвёртое. Размещение. Комнаты распределены, список у администратора. Пятое. Отбой в двадцать два ноль-ноль. Подъём в семь. Завтрак с семи тридцати до восьми тридцати. Обед с тринадцати до четырнадцати. Ужин с девятнадцати до двадцати.

Он положил листок на стол.

— Послезавтра — матч. Завтра — день отдыха. Отдыхаем в номерах. Вопросы?

Тишина.

Лиля смотрела в окно. Огни города плыли за стеклом, как светлячки в банке. Такие близкие. Такие далёкие.

— Значит вопросов нет, — сказал за всех Курников. — Свободны. Ключи у администратора.

Девушки начали выходить из номера — молча, одна за другой. В коридоре было прохладно и тихо. Где-то внизу, в холле, тикали большие напольные часы. Лиля вышла последней. В дверях она обернулась — Курников уже сидел за столом, перебирая бумаги. Стопка паспортов лежала рядом с его локтем, аккуратная, ровная. Скучная и безнадежная, почти как он сам.

Номер 314 был на четверых — и по советским меркам это был практически люкс. Две широкие кровати, не двухъярусные нары, а нормальные, с деревянными спинками и пружинными матрасами, которые не скрипели при каждом движении. Постельное бельё — белоснежное, хрустящее, пахнущее чем-то цветочным. На каждой кровати — по два пухлых одеяла в пододеяльниках с вышитым логотипом гостиницы.

У окна — письменный стол из настоящего дерева, не из прессованных опилок, а из чего-то тёмного, полированного. На столе — настольная лампа с абажуром из матового стекла, пепельница, блокнот для записей с тем же логотипом и два карандаша, остро заточенных. Рядом — телефонный аппарат, бежевый, с крутящимся диском.

Шкаф — встроенный, с зеркальной дверцей во весь рост. Внутри — деревянные плечики, не проволочные, а настоящие, и даже пахло кедром. В углу — кресло, обитое тёмно-зелёным велюром, с подлокотниками и маленькой подушечкой.

Но главное — ванная. Отдельная. С дверью. С белой кафельной плиткой, большим зеркалом, раковиной на фаянсовой ножке и — невиданное дело — феном для волос, закреплённым на стене. И полотенца, пушистые, в три ряда на хромированной сушилке.

— Классно, тут фен есть! — Алёна Маслова стояла в дверях ванной. — Прямо в номере бесплатный фен! А вы видели маленькие кусочки мыла и маленькие зубные щетки! Знала бы, так свою паковать не стала бы.

— Это Прага, — сказала Маша Волокитина, раскладывая вещи в шкафу. — Заграница.

— Ты так говоришь, будто каждый день такое видишь. Я вот в первый раз… я мыло это мылить не буду, с собой заберу…

За окном — вечерние сумерки, живые и теплые: светились окна соседних домов, мерцали вывески магазинов, и где-то далеко, за крышами, золотились огни Пражского Града. Шторы — плотные, с подхватами, а тюль — тонкий, почти невесомый.

Лиля Бергштейн сидела на подоконнике — широком, как скамейка, обшитым чем-то мягким. Она прижалась лбом к стеклу и смотрела на город. Улица внизу была вымощена брусчаткой, фонари отбрасывали на неё мягкие жёлтые круги, а на углу виднелось кафе с красной маркизой и столиками на улице — пустыми сейчас, но всё равно такими европейскими, такими… настоящими.

— Смотрите, там кафе, — сказала она. — Прямо на улице столики стоят. Можно просто сесть и кофе пить. Представляете? Сидишь себе на мощеной улочке…

— Ага, — отозвалась Алёна, всё ещё разглядывая фен. — А ещё там наверняка пирожные продают. И мороженое. И…

— Маслова, хватит себя накручивать. Лучше вещи свои распакуй. Разместимся — пойдем к Каримовским… поговорить. — обрывает ее Маша: — ты чего мороженого не ела? Или пирожного? У тебя щеки скоро из-за спины видно будет.

— Злая ты Машка. Не буду я с тобой разговаривать.

— Да? — Маша отрывается от своего чемодана и смотрит на Маслову с интересом: — да ты же лопнешь, Вазелинчик.

— Я буду с Дуськой говорить, вот! С Дульсинеей Тобосской!

— Пожалуйста не называйте меня так. -отзывается Дуся Кривотяпкина со второй кровати у окна. Она не распаковывала вещи, не разглядывала ванную, не охала над феном. Просто сидела, привалившись спиной к изголовью, и смотрела куда-то в пространство. Лицо — непроницаемое, с этим её вечным пластырем на переносице и тонким шрамом на щеке.

— Хорошо, значит будешь Евдокия, — сказала Алёна. — Ты чего такая смурная? Ты хоть фен видела? Прямо в стену встроен! Видимо, чтобы не утащили… хм… а неплохой такой фен. У кого кусачки есть?

Дуся перевела на неё взгляд.

— Лучше не надо. — сказала она: — перед выездом персонал все проверит. Мыло и прочие расходники можно взять, даже полотенца можно, если приспичит. Пепельницу там… но фен точно не дадут украсть.

— Ты-то откуда знаешь? — прищуривается Алена Маслова: — ты чего, уже останавливалась в таких гостиницах? Ты же вроде из деревни откуда-то… у вас такие отели там есть?

Пауза.

— Нету, — сказала Дуся ровным голосом. — И правда, откуда мне знать. Я же из деревни. Под Архангельском деревня моя где-то.

— Серьёзно? — Алёна плюхнулась на кровать рядом с Лилей. — Ты что, правда из деревни-деревни? Где коровы и всё такое? У нас Маринка Миронова деревенская! И Машка, которая «Капитан Самодура»!

— Напросишься сейчас, Вазелинчик.

— Из настоящей деревни. — сказала Дуся и поморщилась. — Коровы, куры, председатель колхоза, все дела. Ярмарка, зерновые, пятилетка и эти как его… доильные аппараты с комбайнами.

— Так ты в Москве и не была практически! — подпрыгивает Алена: — значит в первый раз там была, когда мы в аэропорт приехали⁈ Но ты крутая! В смысле — такая хладнокровная как форель! Я когда в первый раз в Москву приехала — так и ходила с открытым ртом, как провинциалка, а ты…

— Я была потрясена блеском и роскошью столицы нашей родины. — ровным тоном произнесла Дуся.

— А по тебе так и не скажешь… — Алена косится на нее и дергает Лилю за рукав: — Лилька! Прекрати кукситься! Ты чего такая смурная? Я тебя такой в первый раз вижу!

— Хочу на Карлов мост. — говорит Лиля.

— Хэй! — дверь распахивается и в номере появляется Арина Железнова: — Лиля! Переезжай ко мне в комнату, я с Сашкой уже договорилась!

— Если вы вместе будете жить, то обе не выспитесь. — говорит Маша: — как заселились, так и живем. И вообще, собирайтесь все, пойдем к Каримовой в номер.

— Зачем?

— Витька сказал. У нас нет времени чтобы сыграться, но хотя бы минимальный уровень доверия в команде надо устанавливать. — говорит Маша: — настольные игры, беседа о том, о сем… в «Мафию» поиграем. Все лучше, чем в номере сидеть.

— А нам вообще можно в «мафию» играть? — задается вопросом Алена Маслова: — или товарищ Курников скажет, что это «несовместимо с образом советского спортсмена и гражданина»?

— Ты вся несовместима с этим образом, Вазелинчик, тебе терять уже нечего.

Они вышли в коридор все вместе. Коридор третьего этажа был длинным и тихим. Ковровая дорожка — тёмно-бордовая, с золотым узором — глушила шаги. На стенах — бра в виде подсвечников, матовое стекло, мягкий свет. Пахло чем-то цветочным, не хлоркой и не капустой — то ли освежителем воздуха, то ли просто чистотой.

Лиля шла последней, то и дело оглядываясь на окно в конце коридора. Там, за стеклом, мерцали огни города. Такие близкие.

— Триста восемнадцатый, — сказала Маша, сверившись с бумажкой от администратора. — Сюда.

Номер Каримовой был в другом крыле, за поворотом. Они прошли мимо лифта — старого, с решётчатой дверцей и латунными кнопками, — мимо столика с искусственными цветами в вазе, мимо двери с табличкой «Úklidová místnost» и нарисованной шваброй.

— Это что? — спросила Алёна, ткнув пальцем в табличку.

— Кладовка для уборщиц, — не оборачиваясь, ответила Дуся.

— А ты откуда… — начала Алёна, но осеклась. Посмотрела на Дусю. Та шла, глядя прямо перед собой, лицо — непроницаемое.

— Догадалась, — сказала Дуся ровно. — там же швабра нарисована, Маслова, включи голову наконец.

— А-а, — протянула Алёна и отстала на полшага.

Арина Железнова шла рядом с Лилей, засунув руки в карманы спортивной куртки. Молчала. Смотрела на двери номеров — одинаковые, тёмного дерева, с латунными цифрами.

— Ты чего такая тихая? — спросила Лиля. — На тебя не похоже.

— Думаю.

— О чём?

— О том, как Каримова меня в самолёте взглядом препарировала. — Арина дёрнула плечом. — Два часа сидели рядом, она ни слова не сказала. Только смотрела.

— Может, она просто такая? Неразговорчивая?

— Неразговорчивая гадюка. Я бы ей втащила… не нравлюсь я ей…

— Ты многим не нравишься, Железяка, — бросила Маша через плечо. — Это не новость.

— Терпеть Каримову не могу.

— Мы теперь в одной команде. Когда-то ты и Лильку терпеть не могла…

— Это другое!

Они завернули за угол. Здесь коридор был чуть шире, и в нише у окна стоял диванчик — маленький, двухместный, обитый зелёным бархатом. На подоконнике — горшок с какой-то пальмой, листья глянцевые, тёмно-зелёные.

— Пришли, — сказала Маша и остановилась у двери с номером 318.

Изнутри доносились голоса — приглушённые, неразборчивые. Кто-то смеялся. Звякнули браслеты.

Маша подняла руку и постучала. Три коротких удара.

Голоса смолкли.

Пауза.

Потом — шаги. Щёлкнул замок, дверь открылась. На пороге стояла Гульнара Каримова. Без тёмных очков — впервые за весь день. Глаза — карие, пристальные, с тяжёлыми веками. Волосы убраны в тугой узел на затылке. На ней был спортивный костюм, тёмно-синий, с белыми полосками на рукавах.

Она окинула взглядом всю группу — медленно, одну за другой. Задержалась на Арине. На Дусе. На Лиле.

— Волокитина со своей свитой, — сказала она наконец. Голос низкий, спокойный. — Заходите. Чем обязаны?

— Хочу на Карлов мост. — говорит Лиля.